Я задыхаюсь. Как отец мог обречь нас на такое? Для двухлетнего ребенка мать – это весь его мир. Внезапное исчезновение матери причиняет ему ужасный вред, как бы старший брат ни старался помочь младшей сестренке. Господи, бедняга Майкл! Меня окатывает волной лютой ненависти к отцу. Как он посмел погрузить нас во все это?

Мне приходит в голову еще одна мысль.

– Ты знал, что она жива. Ты всегда это знал!

Он утвердительно кивает, и я вижу, какой это для него тяжкий груз. Его глаза умоляют меня понять его.

– Почему не говорил мне?

– Не мог! – отвечает он срывающимся голосом. – Тебе ведь и так приходилось несладко, хотя ты сумела вопреки всему найти в жизни свой путь. Я старался оградить тебя от новых бед, Кара. Довольно с тебя тех, что были.

Его взгляд падает на мою руку. Я тру изуродованное место здоровой рукой.

– Что ты хочешь этим сказать?

Майкл опять тяжело вздыхает, и я вижу, чего ему стоит откровенность. Он вздрагивает всем телом.

– Это было через полгода после ухода матери, в Илкли. Отец был в саду, он развел огонь в старом железном баке, жег какие-то бумаги. Ты легла спать, захотела попить, вылезла из кроватки и спустилась вниз. Наверное, увидела в саду отца и пошла к нему. Помню, на тебе была розовая ночная рубашонка, под ней подгузник. Ты вышла босиком.

Он умолкает, но заставляет себя продолжить:

– Отец не услышал твоего приближения, был занят – скидывал бумаги в огонь. Ты застала его в тот момент, когда он собирался сжечь мамин альбом для набросков. Она постоянно что-то рисовала, помнишь? Ну, ты и сунула руку в огонь, чтобы спасти альбом…

Майкл уже не может сдержаться, плечи у него ходят ходуном, из груди вырывается рыдание.

– Я не смог тебе помешать. Я опоздал.

Он обнимает меня и прячет лицо у меня на плече. На нас оглядываются. Он сотрясается всем телом, давая выход чувствам, которые держал в себе десятилетиями. Я тоже крепко его обнимаю и жду, пока он успокоится. Во мне нет зла на него, на мать, даже на отца. Каждый из них думал, что поступает по-своему правильно. Каждый старался меня защитить. Я была малышкой, они пеклись о моем благополучии.

– Все хорошо, – шепчу я Майклу в волосы. – Я понимаю. Ты не виноват. Ни в чем этом ты не виноват. Я тебя не виню. Как бы я могла тебя винить?

Он отрывает голову от моего плеча и заглядывает мне в глаза. Не помню, когда мы с ним последний раз стояли так близко друг к другу.

– Ты серьезно? – У него умоляющий, растерянный взгляд. Ему необходимо прощение. С самого нашего детства он сгибался под этой тяжестью. Весь гнев, мучивший меня в самолете, уже испарился. Очень многое в его поведении – отстраненность, бегство в Лондон, нежелание иметь дело с отцом и со мной – мгновенно обретает смысл. Впервые я благодарна судьбе за то, что была тогда так мала. Все эти годы я думала, что Майкл везунчик, ведь он гораздо старше и все помнит. Мне было невдомек, что он всю жизнь старается все забыть.

– Конечно, я говорю серьезно, – успокаиваю я его.

– Как ты теперь поступишь? – спрашивает он.

Честно говоря, у меня нет на это ответа. Сначала надо вернуться домой и обдумать все, что я узнала за эти несколько дней. Сейчас мои планы не простираются дальше этого.

– Никак… – бормочу я. – Никак.

Я прощаюсь с ним на станции Блэкфрайэрс, дохожу до Кингс-Кросс, там сажусь на поезд до дома. Я измучена недосыпом и всем тем, что узнала за последние дни. Сейчас я хочу одного – попасть домой.

45

45

Уже на подъезде к дому я чувствую смутную тревогу. Час уже поздний, на улице тихо, что естественно, но меня не оставляет непонятное предчувствие, что дома что-то случилось.

Я нервно копаюсь в сумке, ищу кошелек, чтобы расплатиться с таксистом, хочу найти мелочь, но попадаются одни четвертаки. Машина отъезжает, теперь я ищу ключи, мне казалось, я положила их во внутренний карман, но никак не могу нащупать. Такое ощущение, что я отсутствовала вечность, а не считаные дни. Домой вернулась совершенно другая Кара Фернсби.

Найдя наконец ключи, я вхожу в дом. Меня встречает гнетущая тишина, потом я различаю слабые звуки: кто-то топчется наверху. Я тихонько даю о себе знать, надеясь, что меня услышат:

– Миссис Пи, это вы? Я вернулась. Все в порядке?

На лестнице появляется миссис Пи в полном рабочем облачении, в аккуратно повязанном белом фартуке.

– Добро пожаловать, Кара. Хорошо съездили?

– Да. – Я невежливо пропускаю ее вопрос мимо ушей. – Что-то случилось? Что-то с отцом?

– Боюсь, ему нехорошо, – скупо отвечает она и спускается мне навстречу. Я перехватываю ее посередине лестницы. – Был врач. Они считают, что это пневмония. Ничего удивительного, учитывая его состояние.

Я протискиваюсь мимо нее и тороплюсь в комнату отца.

– Я не хотела вас тревожить, – говорит она мне вслед, – все равно вы не смогли бы вернуться раньше.

Как раз могла бы. Если бы не поменяла рейс, если бы не встречалась с Майклом…

В комнате отца темно, горит только прикроватный ночник, освещающий странным светом переднюю половину кровати. Воздух неподвижный, спертый, все другие запахи перебивает запах антисептика. На стуле у кровати лежит открытая книга, рядом с ней очки. Наверное, миссис Пи дежурила рядом с отцом. Тут же стойка с капельницей, на груди у отца перекрестье трубок. Я подхожу к кровати не дыша, как будто боюсь, что на меня прыгнет какое-нибудь чудище.

Отец лежит с закрытыми глазами, не поймешь, спит или нет. Дыхание тяжелое, сбивчивое. Кажется, он усох за четыре дня моего отсутствия и теперь выглядит под хрустящей белой простыней как ребенок, матовая кожа отливает в полутьме молочной белизной. Его кашель звучит утомленно, словно из последних сил.

Я озираюсь на миссис Пи в отчаянии, в слабой надежде на хоть какое-то утешение. Она подходит и ласково обнимает меня за плечи.

– Давно это с ним?

– Со вчера. До этого он был в полном здравии. Вечером я вызвала врача. Она сказала, что вашего отца можно оставить здесь, раз с ним я. Скоро начнут действовать антибиотики.

Я смотрю на отца. Он так усох, что в этой ветхой скорлупке трудно узнать его прежнего.

– Как думаете, лучше отвезти его в больницу? – тихо спрашиваю я.

Миссис Пи поправляет невидимую складку на одеяле.

– Сами решайте, Кара. Не думаю, что они смогут сделать что-то такое, чего не делаю здесь я. Для него было бы слишком сильным стрессом, если бы его начали дергать. Пусть лучше лежит спокойно; когда рассветет, мы посмотрим, как он будет себя чувствовать. Если станет хуже, всегда можно вызвать «Скорую».

Я чувствую себя как малое дитя. Мне необходимо, чтобы мной руководили, самой принимать решения мне слишком трудно.

– Думаете, это… это конец? – спрашиваю я. Я не готова. Знала, конечно, что он умрет, но не думала, что так скоро. Я смотрю на миссис Пи в ожидании профессионального суждения, но не знаю, что хотела бы от нее услышать.

– Ну нет, до такого мы еще не дошли, – говорит она тоном старшей медсестры или вожатой скаутов. – Дальше будет видно.

Я сажусь у кровати, но тут же вскакиваю.

– Мой чемодан! Я оставила его на улице.

– Я схожу принесу, – спокойно говорит она. – Вы не считаете, что нужно позвонить Майклу?

Об этом я не подумала.

– Конечно. Который час?

– Половина второго. Может, лучше дождаться утра?

– Нет, я позвоню сейчас. Что ему сказать?

Миссис Пи молча смотрит на меня, но ее мысль ясна: зачем будить брата, когда нечего ему сообщить?

– Нет, позвоню ему утром, – решаю я. – Так будет лучше. Отец проснется, наверное, в лучшем состоянии, и тогда не придется пугать Майкла.

В свете того, что я узнала за эти дни, я не исключаю, что Майклу будет все равно, но дело не в этом. Я не могу взять на себя ответственность и оставить его в неведении, другое дело – подождать до утра. Да и вообще, звонок среди ночи разбудил бы близняшек – только этого не хватало!

Миссис Пи выходит, я слышу, как она спускается по лестнице, открывает и закрывает входную дверь, заносит в прихожую мой чемодан. Я наклоняюсь к отцу и прикасаюсь к его лицу. Его тонкие, как бумага, веки подрагивают. Потом он открывает глаза и улыбается мне нормальной улыбкой, будто знает, кто я. Этот слабый, умирающий человек причинил сильную боль стольким людям, но сейчас, когда я трогаю его впалую щеку, мне трудно найти у себя в душе негодование. Последние несколько дней, когда одно откровение следовало за другим, не могут перечеркнуть целую жизнь, полную любви, ведь он любил и любит меня, пусть по-своему, искаженным способом. Он лгал для того, чтобы меня уберечь, и при всей порочности своих поступков верил, что поступает правильно. У Майкла свой подход ко всему этому, но я не обязана его разделять. Не уверена, что когда-нибудь сумею полностью простить или хотя бы понять отца, но того, прежнего человека больше нет. Старик в постели – кто-то совершенно другой.

Он открывает рот, но не может произнести ни слова, даже требующееся для этого усилие ему не дается.

– Молчи, папа, – прошу я его, – береги силы. Мне хорошо в тишине и покое. – Я сжимаю его руку и надеюсь, что он не видит наворачивающиеся у меня на глаза слезы.

– Умничка, – выговаривает он так тихо, что я едва улавливаю смысл, почти не видя движения его губ. – Умничка.

– Отдыхай, – отвечаю я, и он закрывает глаза.

Я страшно устала. Съежившись, я кладу голову рядом с посиневшей отцовской рукой. Слыша его неровное дыхание, я дышу в одном ритме с ним.