Я просыпаюсь от прикосновения миссис Пи к моей руке. Сначала ничего не соображаю, потом вспоминаю, где я и почему.

– Наверное, я отключилась. Который час?

– Скоро пять, – отвечает она и после совсем короткой паузы продолжает: – Мне очень жаль, Кара, но ваш папа скончался.

До меня не сразу доходит смысл ее слов.

– Он отошел очень мирно, – говорит она. – Во сне.

Я смотрю на отца. В какой-то момент мне кажется в полутьме, что он выглядит как раньше; но, приглядевшись, я убеждаюсь, что он лежит совершенно неподвижно, лицо уже превратилось в маску. Трогаю его щеку, она холодная.

– Но он всего лишь на мгновение закрыл глаза! Он не мог умереть, он был в порядке, даже со мной говорил.

Сказать можно много чего, но лучше молчать. Я хотела рассказать отцу все, что узнала от Урсулы и Майкла, хоть и знала, что он не сможет ответить, даже не поймет. А теперь уже поздно.

– Он не мог умереть, – повторяю я, хотя все вижу.

Миссис Пи берет меня за локоть и пытается увести, я сопротивляюсь, сама не зная зачем. Просто мне кажется, что не годится оставлять отца одного, когда я ему нужна.

– Пойдемте, Кара, – мягко произносит она. – Надо вызвать «Скорую» и врача, чтобы констатировали смерть. А вам пора, наверное, позвонить Майклу.

Майкл. Он ничего не знает. Я даже не предупредила его, что отец при смерти, а теперь уже поздно. Миссис Пи, словно подслушав мои мысли, добавляет:

– Он все равно не успел бы сюда из Лондона, все произошло очень быстро.

– Да, – соглашаюсь я, находя в ее словах хоть какое-то утешение. – Очень быстро. Мы не могли знать, верно?

Я смотрю на нее в надежде, что она подтвердит мои слова и избавит меня от неясного ощущения, которое, боюсь, быстро перерастет в чувство вины.

– Конечно, нет, – соглашается она.

Мы обе знаем, что это ложь, и я хватаюсь за нее, как утопающий за соломинку. Я позволяю миссис Пи увести меня из комнаты. Внизу я беру трубку и звоню брату. По не вполне ясной мне самой причине я звоню ему по стационарному телефону, как будто только он обеспечивает нам настоящую связь. Сидя на нижней ступеньке лестницы, я набираю номер. На звонок почти сразу отвечает Мэриэнн.

– Алло? – Ее голос звучит тревожно, иначе не может быть, учитывая, что сейчас раннее утро.

– Мэриэнн, это Кара. – Достаточно этих трех слов. Она чуть слышно ахает. – Майкл дома?

– Да, ты успела его застать. Сейчас. – Она опускает трубку, я слышу, как она идет за Майклом. Сначала голос брата не достигает моего слуха, потом он сам берет трубку.

– Кара…

– Отца больше нет, – говорю я.

Я прибегла к эвфемизму и боюсь, что он меня не понял, что придется выразиться яснее. Но он задает вопрос, из которого ясно, что он все понял:

– Когда?

– Только что. Он спал, и…

– Какова причина?

– Пневмония.

– Ты в порядке?

Я киваю, зная, что он поймет, даже меня не видя.

– Тебе нужно, чтобы я что-нибудь сделал? – спрашивает он.

– Не знаю. Со мной миссис Пи. Она знает, как поступать.

– Хорошо. Можем поговорить попозже, когда ты будешь знать, что и как. Я приеду на похороны. Может быть, я понадоблюсь тебе раньше?

Понадобится ли он мне? Обязательно! Мне нужно, чтобы он шептал мне, что все будет хорошо, как когда-то в детстве, чтобы обнимал и смешил, пока у меня не высохнут слезы. Нужно, чтобы он напоминал мне, что мы с ним – единственные в мире, кто имеет значение, а до всех остальных нам нет дела. Хотя это больше не так. У него есть Мэриэнн и дочери, а я – одна-одинешенька в бескрайнем мире.

– Нет, – говорю я ему, – я справлюсь. Позвоню тебе позже. Мне очень грустно, Майкл, – не могу не признаться я.

– Не нужно, Кара, – тихо советует он. – Поговорим позже.

Он кладет трубку, и я опять остаюсь одна.

46

46

Наверное, стрелки на больших белых часах в кухне исправно отсчитывают время, но я его хода не замечаю. Заварив чай, я ставлю его остывать на кухонном столе перед собой. Наверное, это шок, а потом оцепенение, вот только не пойму, какие именно события – причина шока. Миссис Пи звонит в разные места, спокойно и умело решает все практические вопросы, заняться которыми должна была бы я сама, если бы могла. К нам в дом приходят люди, и в какой-то момент тело отца уносят. Я ничего не делаю, просто сижу и никак не могу увязать горе от ухода моего второго родителя со своим гневом на него из-за того, что он лишил меня первого. Слишком тяжело разбираться, какая боль сильнее, поэтому я и не разбираюсь, а просто медленно дышу. Вдох-выдох.

Что-то поклевав (наверное, это был обед, хотя какая разница?), я слышу звонок в дверь, но остаюсь сидеть. Миссис Пи идет открывать. В прихожей шепчутся, потом в двери возникает загорелое лицо Бет.

– Кара, солнышко, я мчалась изо всех сил…

Что ж, появление Бет – совершенно естественное событие; но тут до меня доходит, что я ничего ей не говорила. Ни ей, ни кому-либо вообще, кроме Майкла.

– Но как?.. – мычу я.

– Мне позвонила миссис Пи, – объясняет она. – Мне так жаль, Ка!

Бет, которая держала меня за изуродованную руку, когда надо мной издевались одноклассницы, в мельчайших подробностях обсуждала со мной нашу первую в жизни вечеринку, всегда была рядом со мной, что бы ни случилось, теперь обнимает меня за шею и не отпускает. Из-за этого слезы, застрявшие комом где-то в горле, подступают к глазам, я чувствую, как все мое лицо сморщивается. Раздается первый всхлип – предвестник бурных рыданий.

Она садится рядом со мной, обнимает за плечи, позволяет мне к ней приникнуть. От нее пахнет свежестью, как от стираного белья, сохнущего по весне на веревке. Она крепко меня сжимает – мать, сестра и лучшая подруга в одном лице.

– Ну, ну же… – бормочет она, гладя меня по спине. – Не сдерживайся.

И я даю себе волю.

Позже, с болью в груди, с зудящими сухими глазами, уже пролившими весь запас слез, я пью вместе с Бет чай – она заварила его и отвела меня в гостиную, чтобы сменить обстановку.

– Ну, рассказывай про свадебное путешествие, – приказываю я.

Бет криво улыбается, ей стыдно вспоминать про удовольствия перед лицом моего горя.

– Было чудесно, – начинает она тихо. – К отелю не придраться, пляж отменный. Если честно, я была бы не против перебраться на тропический пляж. Вообрази край, где не приходится думать о погоде, потому что каждый день гарантированы тепло и солнце!

– Это может наскучить, – говорю я. – Бескрайняя синева? Держу пари, ты бы затосковала по свинцовому небу еще до того, как кончился бы запас чистых трусиков! Согласись, что может быть хуже плоского горизонта…

– Да, я быстро заскучала бы по нашим болотам, – соглашается она, и мы обе затихаем, думая об ущербности беззаботной жизни.

Мне следовало бы рассказать ей о Симеоне, но что-то не дает. Мешает отчасти неспособность радоваться, отчасти неуверенность в том, что у нас с ним происходит. Я еще не связывалась с ним после возвращения, было не до того. Но главная причина в другом. В самолете я решила, что не хочу с ним расставаться, но боюсь, как бы он сам не передумал. Пока мы не разговариваем, я могу убеждать себя, что все хорошо. Мне стыдно, но я держу свои новости при себе.

И вдруг Бет ни с того ни с сего говорит:

– Не уверена, что хочу продавать коттедж.

Это звучит совершенно неожиданно. Мысли о Симеоне улетучиваются из моей головы. Наверное, я не смогла скрыть свое недоумение, потому что Бет продолжает:

– Грег говорит, что раз мы поженились, то мне следует продать коттедж и вложить деньги в будущее, но я не уверена, что этого хочу.

– Коттедж твой, – напоминаю я ей. – Разве ты не вправе поступать с ним по собственному усмотрению?

– Казалось бы, да…

Это сказано удрученным тоном.

– В чем дело? – настораживаюсь я. – Неприятности в раю?

– Нет… – выдыхает она через силу. Я наклоняю голову, приподнимаю брови и жду. – Просто…

Лучше ее не торопить, пускай соберется с мыслями.

– Понимаешь, он бывает таким властным…

«Как ты раньше этого не замечала?» – хочется мне спросить, но я прикусываю язык. Раньше Бет почти не критиковала Грега, тем более странно услышать такое сейчас, меньше чем через месяц после их свадьбы. Я сочувственно киваю.

– Не пойми меня превратно, – продолжает она. – По большей части все чудесно. Он берет все на себя, мне ни о чем не приходится заботиться, он такие чудеса вокруг меня творит, просто диву даешься! От него исходит сила, прямо аура какая-то…

Я бы назвала это по-другому, но молчу, чтобы дать ей высказаться.

– Но коттедж-то мой! Я из сил выбивалась, чтобы скопить на первый взнос и на залог, ты же знаешь!

– Еще бы не знать! – поддакиваю я.

– Для него это мелочь, с его-то зарплатой, а для меня это много – и важно. Я не готова расстаться с коттеджем. Еще не время.

– Ты ему говорила о своем отношении к этому?

Она воинственно вскидывает голову:

– Он поднял меня на смех. Сказал, что коттедж скоро превратится в обузу, потому что требует много возни, и что лучше прямо сейчас продать его застройщику и вложить вырученные средства во что-нибудь стоящее.

Я прямо слышу голос Грега. Не могу себе представить, чтобы Бет стала сама рассуждать о «вырученных средствах».

– Что же ты надумала? – спрашиваю я.

Бет хитро смотрит на меня, приподняв одну бровь, в глазах у нее искорки – как же мне их недоставало последние недели! Видеть их для меня настоящая отрада.

– Ты же не пойдешь у него на поводу? – предполагаю я с усмешкой. Мне уже кажется, что мы – две заговорщицы, вынашивающие дьявольский план, как бывало в прежние времена, до появления Грега, до всего остального.