От стука в дверь дома она вздрогнула и прижала руку к груди, чтобы унять сердцебиение. Выходило, что у ее новообретенной свободы остаются изъяны, незваный гость вызывает у нее тревогу. Она решила не обращать внимания, дождаться, пока стоящий за дверью удалится. Она застыла, хотя знала, что ее не видно.

– Эвелин? – раздался из-за двери знакомый голос. – Это я, Пип. Вы дома?

Эвелин облегченно выдохнула. Пип!

– Да! – отозвалась она. – Уже иду.

С тоской глянув на новый беспорядок, сменивший в результате уборки старый, она заторопилась к двери.

Вид у Пип был ужасный: цвет лица землистый, под глазами темные круги. При этом она улыбалась, как кошка, нализавшаяся сметаны.

– Ну и вид! – ахнула Эвелин. Старость – индульгенция для откровенности, какой люди помоложе не могут себе позволить.

– У меня похмелье, – объяснила Пип и еще шире улыбнулась, даже просияла. – Впервые с незапамятных времен. Я подумала, вдруг вам захочется прогуляться, помочь мне проветриться.

Эвелин оглянулась на свою безнадежную кухню, и Пип добавила:

– Если вы заняты, то ничего страшного, отложим до другого раза. – Она проследила взгляд Эвелин и поняла, что та переживает из-за кухни. – Генеральная уборка?

– Затеяла небольшую, – поправила ее Эвелин. – Но пора сделать перерыв. Идемте.

Они дошли до того кафе, где сидели в прошлый раз. Пип заказала два чая и две порции бананового хлеба.

– Раньше я сама его пекла, – объяснила она. – Надо попробовать еще. Раньше вечно не хватало времени, но теперь…

Они посидели в относительной тишине, если можно было так назвать гомон вокруг. Эвелин он не мешал.

– Можно задать один вопрос? – спросила Пип, съев свою порцию.

Эвелин стало немного дурно. Ей нравилась современная манера всем делиться, но привыкнуть к этому пока что не получалось.

– Задавайте, – сдержанно разрешила она, – но я оставляю за собой право на молчание, если не захочется отвечать.

Пип кивнула.

– Конечно. Просто мне интересно, кем был отец Скарлетт. Он еще жив?

Вот оно. Приехали! Эвелин знала, что рано или поздно до этого дойдет. В рассказанной ею истории оставался провал. Про отца Скарлетт она никогда никому не говорила – ни Бренде, ни Джулиану, ни даже милейшему Теду, и не потому, что тот не спрашивал. Даже в дневнике она избегала его упоминать, хотя в некоторых записях использовала код, который послужил бы гипотетическому читателю ключом к разгадке.

Причины хранить тайну были разнообразны и с годами менялись. Сперва она старалась сама не попасть в беду, потом заботилась о репутации Рори Макмиллана, хотя теперь недоумевала, с какой стати было о ней заботиться. Старалась не спровоцировать Джоан на резкие поступки. Наконец, оберегала Скарлетт. И ни разу никому не обмолвилась о своей тайне.

Но было ли что терять теперь?

– Он жив, – начала она. – Так, во всяком случае, я думаю, хоть и не знаю, в какой части мира он теперь обосновался. Со дня зачатия Скарлетт я ни разу его не видела.

Ей всегда казалось странным, что Рори Макмиллан стал отцом и потерял дочь, так и не узнав даже о возможности своего отцовства. Хотя, если судить по его тогдашним замашкам, этот ребенок не был у него единственным. У Скарлетт мог быть целый выводок единокровных братьев и сестер по всему миру, хотя Эвелин не хотелось об этом задумываться.

Все эти годы она нет-нет и позволяла себе вспомнить Макмиллана, гадать, что с ним стало и думает ли он порой о ней, в чем сильно сомневалась. До поры до времени она следила за событиями в мире телевидения, но потом прекратила этот мазохизм. Слишком больно было наблюдать чужой успех, когда твой был украден. Иногда она фантазировала, как знакомит Макмиллана со Скарлетт, показывает ему и остальному миру плод его поступка. Ей приносила мрачное удовлетворение мысль о возможности испортить ему жизнь в отместку за то, что он испортил жизнь ей. Но и от этого плана она в конце концов отказалась. Все это было очень давно. Что бы она выиграла этим разоблачением, да и кто бы ей поверил? В те времена все знали правила игры: власть у мужчин, а женщины понимают, как добиваться желаемого. Она стала всего лишь одной из очень многих.

– Он не знал о Скарлетт? – прервала Пип ее мысли.

Эвелин покачала головой.

– Думаю, он мог догадаться. Я покинула съемочную площадку беременной, у нас с ним был секс за несколько месяцев до этого. Не высшая математика.

– Он был вашим возлюбленным? Вы не были женаты? – спросила Пип.

Молодые бывают такими ханжами, подумала Эвелин.

– Нет, не были, – резко ответила Эвелин.

Пип мялась, прежде чем продолжить допрос, как будто опасалась пересечь некую черту. Ну и вид у бедняжки, подумала Эвелин. Впрочем, от прогулки вдоль мыса у Пип слегка порозовели щеки.

Та подмигнула и с намеком приподняла брови.

– Секс на одну ночь? – спросила она почти шепотом.

– Скорее на вторую половину дня, – хладнокровно уточнила Эвелин.

– Боже правый! – воскликнула Пип и вытаращила глаза. – Никогда бы не назвала вас женщиной, которая на такое согласилась бы!

Эвелин польстили эти слова, но она не знала, стоит ли гордиться тем, что ее не считают пригодной для чего-то – уж не для секса ли?

– И правильно. Ни раньше, ни позже со мной ничего подобного не случалось. Да и тогда не должно было случиться. Хотя нет, иначе у меня не было бы моей бесценной Скарлетт, как и всего того, что мне выпало пережить.

Пип мигом посерьезнела.

– То есть как? – Она обомлела. – Это произошло против вашей воли? – Вопрос прозвучал так тихо, что Эвелин едва его разобрала.

– Нет-нет, он меня не насиловал. Но не скажу, что я была целиком за.

– Что же это тогда, если не изнасилование?

– Ох, Пип, – вздохнула Эвелин. – В жизни не все так однозначно.

Пип села прямо.

– Я не согласна, – сказала она жестко. – Какие могут быть сомнения? Согласие либо есть, либо нет. Тут не до половинчатости.

Эвелин сомневалась, что она права.

– Ну, в его комнату я вошла добровольно. Когда он предложил заняться сексом, я была слегка шокирована, потому что ожидала совсем другого. Наивная была, что с такой возьмешь? Я принимала это за деловую встречу и не подозревала, что…

У Пип отвалилась челюсть, гладкий лоб собрался в морщины.

– Что конкретно произошло, Эвелин? – спросила она, враз посерьезнев и сев на самый краешек стула с прямой спиной, глядя Эвелин прямо в глаза.

Эвелин почувствовала себя как на допросе. Пип и со своими клиентами обращается так же? Она замешкалась и уставилась в стол.

– С тех пор прошло слишком много времени… – пробормотала она, но Пип решила не отступать.

– Бросьте, Эвелин. Не станете же вы утверждать, что все забыли?

Эвелин поняла, что от нее не отвертишься. Она тяжело вздохнула.

– Его звали Рори Макмиллан, он был продюсером телевизионного сериала, в котором мне предложили роль. Мой агент считал, что роль у меня в кармане, оставалось только повстречаться с мистером Макмилланом у него в отеле и уточнить некоторые мелочи.

Эвелин сама удивилась, что назвала его «мистером». Устаревшая манера! Теперь обходились без формальностей, но она не смогла себя пересилить. У Пип беспрерывно менялось выражение лица, но перебивать Эвелин она не стала.

– Я пришла, он предложил мне выпить, слово за слово, и все кончилось сексом.

– Но вы этого не хотели? – не отставала Пип.

Эвелин скривила рот, обдумывая ответ.

– По крайней мере, я не собиралась. Совсем этого не ждала, когда заходила к нему в номер.

– То есть он вас принудил?

Эвелин покачала головой.

– Нет, не принудил. Но у меня не было выбора. Хочешь роль – а я еще как хотела! – значит, изволь уплатить за это цену. Я это знала, он тоже. Так тогда это было устроено. Иначе никак.

Пип откинулась на спинку стула и медленно покачала головой.

– Эвелин, вы когда-нибудь рассказывали кому-нибудь о том, что с вами произошло?

У Эвелин создалось впечатление, что она упустила нечто, очевидное для Пип. Она тоже покачала головой.

– Вы не следите за событиями? Знаете о недавних новостях?

Эвелин была вынуждена и на это ответить отрицательно. Новости ее удручали, она смотрела только фильмы на старых кассетах и на DVD, уютную криминальную классику по Агате Кристи и тому подобное. От чтения газет она отказалась, когда ее дом стали осаждать репортеры. Ее мирок крайне сузился, она не испытывала потребности засорять его мусором извне.

– Такое обращение с вами было злоупотреблением властью, – продолжила Пип. – Здесь не должно быть двух мнений. Может, тогда и было так, но те времена давно прошли. Сотни, нет, тысячи женщин любого общественного положения бросают обвинения в лицо тем, кто над ними надругался. Мужчины – прославленные, именитые, с громкими фамилиями – садятся в тюрьму за свое обращение с женщинами в семидесятые-восьмидесятые годы.

– С этим я не согласна, – сказала Эвелин. – Тогда это было в порядке вещей: проходящих мимо женщин хлопали по попке, в переполненном лифте могли потрогать женскую грудь, секс с девушкой, годящейся мужчине в дочери, был обычным делом. Все всё, конечно, знали, никому это не нравилось, но ничего нельзя было поделать. Это было просто фактом женской жизни, мы учились избегать закоренелых безобразников и держали язык за зубами.

– Те, кто позволял себе такое, совершали правонарушение, – сказала Пип. – Их можно привлечь к суду и наказать.

– Это было бы несправедливо, – сказала Эвелин. – Они делали то же самое, что и все остальные. Не уверена, что многие из них считали свои действия предосудительными. Они воображали, что свист нам вслед – это комплимент. Честно говоря, они были недалеки от истины. Кому не нравится высокая оценка?