Ее полоснуло разочарование – полоснуло и испарилось. Не к этому ли умозаключению только что пришла она сама? Как ни хорошо, как ни спокойно ей было в его объятиях, ни ему, ни ей это было не нужно.

– Полностью согласна, – сказала она. – Отличный, безопасный, удобный секс. Необязательно без повторения, но… – Пип запнулась и вздернула бровь. – Не правило, ничего близкого к этому.

Она шагнула к нему и обняла, немного сожалея, что он с такой готовностью с ней согласился, но зная, что оба они правы. Она вдохнула его запах, как будто без этого не продержалась бы. От него пахло бензином и… им.

– Спасибо, Пип, – сказал он. – Я знал, что ты все поймешь. – Он отстранился. – Но у меня есть одно условие. – Вид у него был важный и одновременно уязвимый. – Не вздумай меня бросать, как в прошлый раз.

Пип испытала замешательство. В юности их отношения кончились по взаимному согласию, тогда это показалось ей зрелым решением. Она не бросала Джеза и удивилась, что он думает по-другому.

– Не было этого, – возразила она. – Мы согласились расстаться.

Джез покачал головой.

– Я не про то, что было у юноши и девушки. Я про нашу дружбу. Ты уехала учиться в университете, вот и все. И больше не пыталась поддерживать со мной связь. Даже не говорила со мной, когда приезжала домой на каникулы. Поставила на мне крест, как будто я стал для тебя непригоден. – Их взгляды встретились. – Мне было больно, Пип. Очень больно.

Пип не знала, что сказать, кроме того, что ей тоже больно. Лучше было бы ответить, что тогда ей было невдомек и что теперь она удручена тем, что причинила ему боль, но это было бы неправдой, а Джез заслуживал правды.

– Прости, что обидела тебя, – выдавила она. – Я наделала ошибок, но теперь стараюсь исправиться.

Джез понимающе кивнул.

– Принято, – сказал он. – Главное, не повторяй прежних ошибок. – Он погрозил ей пальцем, усмехнулся и зашагал обратно к трактору, оставив Пип на пороге в недоумении из-за сказанного им.

– Приятно видеть, что вы с Джезом опять поладили, – раздался голос у нее за спиной.

Это была ее мать. Пип вздронула при ее появлении, как застигнутый врасплох подросток.

– Да, – сказала она так небрежно, как сумела. – Он сам не свой из-за Терезы. Но ничего, думаю, он справится.

– На ней свет клином не сошелся, – бросила мать, и Пип сделала над собой усилие, чтобы не закатить глаза.

– Тебе письмо, – продолжила мать. – Возьми на каминной полке в гостиной.

– От кого? – спросила Пип.

– Не знаю, – ответила мать, хотя Пип знала, что та осмотрела все письмо, если не обнюхала его. – Штамп лондонский.

Пип пошла за письмом. Конверт был тонкий, с самоклеящимся клапаном, такие продаются в супермаркете большими пачками. Ее имя и адрес были выведены печатными буквами синей шариковой ручкой. Почерк незнакомый. Она понесла письмо к себе в комнату.

– От кого? – спросила мать, когда дочь проходила мимо нее.

– Я еще не открывала, – ответила Пип на ходу.

От кого бы ни было письмо, ей не хотелось открывать конверт при матери. У нее еще оставалось право на частное пространство.

У себя в комнате она плотно затворила дверь, села с письмом на кровать и открыла конверт.

Письмо внутри было написано на вырванной из блокнота разлинованной страничке с неровным краем. Первым делом она посмотрела на адрес. Он был незнакомый, но она сразу догадалась, от кого письмо, и испытала головокружение, зрение затуманилось, она испугалась, что лишится чувств, пришлось часто дышать ртом, как ее учили, прежде чем вернулась способность читать.

Первое же предложение подтвердило ее страхи.

Дорогая мисс Эпплби,

меня зовут Карен Смит, я мама Робби…

47

47

Письмо упало Пип на колени, она боялась к нему прикоснуться, как будто оно радиоактивное. Из комнаты разом вышел весь кислород, у нее кружилась голова.

Робби.

Тот мальчишка.

Ребенок, чью жизнь она погубила.

Она взяла письмо дрожащими руками и еще раз попыталась его прочесть.

Дорогая мисс Эпллби,

меня зовут Карен Смит, я мама Робби. Давно хотела написать, но это очень трудно. После случившегося у меня все валится из рук. Но я должна стараться ради других детей. Им тоже трудно. Я мать-одиночка, их отец ушел, когда Робби было три года. На работе мне сочувствуют, дают, если надо, свободное время, но оно не оплачивается, поэтому приходится вкалывать. Когда занята, как-то легче. Не забываешь, я никогда не забуду, но когда ходишь на работу, думаешь еще о чем-то, да и с деньгами у матери-одиночки туго. Надо как-то всех прокормить.

Пип болезненно вздохнула, вытерла тыльной стороной ладони глаза. Читать дальше было страшно, но деваться было некуда. Что ей нужно, зачем она пишет ей, когда прошло столько времени? С каждым предложением у Пип все сильнее теснило в груди, потому что она ждала, когда начнутся обвинения: укоры, ярость, неумолимая ненависть, которую она не может не испытывать к Пип и которую только сейчас посмела облечь в слова. Но не читать было нельзя, невзирая на страх. Это было неизбежно, от этой зияющей раны нельзя было отвернуться: знаешь, что стошнит, но все равно не отводишь взгляд. Она продолжила читать:

Я много о вас думаю.

Сейчас пойдут обвинения, подумала Пип. Она представила эту женщину, лежащую в постели без сна, не находящую покоя и клянущую ту, кто лишил ее ненаглядного дитя. Самое естественное отношение. Она должна ненавидеть Пип всеми фибрами души.

Пип оторвала взгляд от письма. Чувство самосохранения приказывало прекратить читать и больше не возвращаться к письму. Ведь она наконец-то сдвинулась с мертвой точки, достигла неоспоримого прогресса. Панические атаки прекратились, сны стали щадящими, уже брезжила надежда, что к ней вернется способность наслаждаться жизнью. Зачем ей знать о материнской боли? Она могла сама представить, каково ей, этим и занималась с самой трагедии. Что хорошего будет, если ей скажут то, что она и так знает, отбросят туда, откуда она успела отползти? Ничто не мешает ей засунуть письмо обратно в конверт и кинуть в огонь, чтобы избежать новых мучений.

Но Пип знала, что никогда так не поступит. Эта женщина, мать Робби, потратила время на то, чтобы излить в письме свою ненависть и боль, и Пип не могла не прочесть все это, не проникнуться этим, не взвалить все это себе на плечи. Решив крепиться, она стала читать дальше.

Я все время думаю, что произошло, как умер Робби, как остались невредимой вы. Сначала я ужасно злилась. Я так вас ненавидела! Несправедливо, что мой красавец сын мертв, а вы живете и в ус не дуете.

Но потом я решила, что вы не так уж легко отделались. Нет, вам тоже досталось.

Моего ненаглядного Робби не вернуть. Я никогда не увижу его игру за «Арсенал». (Вы знали, что он болел за этот клуб? В тот день на нем была майка с его эмблемой. Он не снимал ее, пока я не заставляла.) Он уже не пойдет работать, не женится, не заведет ребятишек. Это больно, Боже, это такая боль! Но его нет. Он всего этого не знает.

А вы, вам надо жить. Его жизнь оборвалась в одну секунду, а ваша продолжается. Вам приходится каждый день это вспоминать. Думаю, это сидит у вас в голове, прямо как у меня, и вам ни за что от этого не избавиться.

Разница между нами в том, что Робби был мне сыном. Я всегда буду по нему скорбеть. Но вы, вы не должны страдать всю оставшуюся жизнь. Это было бы несправедливо.

Пип готовилась к тому, что слова безутешной матери станут для нее жестоким ударом, опрокинут ее навзничь, и теперь недоуменно подняла глаза от письма. Куда клонит эта женщина? Она перечитала две последние фразы. В них не было проклятий. Мать не накликала на нее муки ада, хотя Пип ждала именно этого. Она осторожно дочитала письмо.