Пип удивили эти речи.

– Как вы можете их защищать, Эвелин? – в отчаянии воскликнула она.

– Это не совсем защита, просто когда я была в вашем возрасте, такие вещи были социально одобряемой нормой. Вряд ли стоит карать по прошествии стольких лет за то, что тогда происходило на каждом углу.

– Обыденность проступка не служит ему извинением, – с чувством ответила Пип. Она так рассердилась, что Эвелин трудно было вспомнить, что не она причина ее негодования. – То, что с вами сделал этот Рори Макмиллан, было самым настоящим сексуальным домогательством. Вы можете заявить на него в полицию, подать иск. Вы наверняка не единственная. Мужчины вроде него – сексуальные хищники, таких надо разоблачать. Мы можем обратиться в полицию прямо здесь, в городе. Если хотите, я могу вам помочь. Могу даже представлять ваши интересы.

Было нелегко усвоить все, что говорила Пип, но одно Эвелин поняла.

– Я никому не стану вчинять исков, – твердо сказала она.

– Но… – хотела возразить Пип.

– Это было давным-давно, в другой жизни. Тогда танцевали под другую музыку. К чему ворошить прогоревшие угли?

– Он злоупотребил своим положением, вы забеременели от него и лишились работы, это было циничное надругательство.

– Я могла бы уйти, – пробормотала Эвелин. – В любой момент могла бы собрать вещи, только он меня и видел.

– Но вы не сделали этого, потому что жаждали того, чем он вас манил, как морковкой. Вы хотели роль.

– Да, хотела. Но кто сказал, что это был единственный способ ее получить? Это так и осталось неизвестно.

Пип все сильнее волновалась.

– Как же вы не видите, что…

– Нет! – решительно отрезала Эвелин. – Я вижу одно: та случайная встреча в отеле подарила мне самое чудесное, самое прекрасное, самое драгоценное, что было у меня в жизни. Важно только это.

Казалось, Пип приняла наконец ее точку зрения и стиснула зубы, чтобы перестать на нее давить.

– Хорошо, – тихо сказала она.

Эвелин была права, что бы ни говорила Пип. Прошлое лучше было не ворошить.

Но тем вечером, после того как Пип помогла ей наполнить мусором еще несколько мешков, а потом простилась и ушла, Эвелин зашла в интернет. Пип была права: сюжетам о надругательстве влиятельных мужчин над молодыми впечатлительными женщинами не было конца. Люди, о которых она никогда такого не подумала бы, шли под суд. Столпы общества, знакомые каждому просто потому, что не сходили с экранов в углу комнаты. Как же неправильно все было раньше устроено!

Возможно, с тем же уважением общество относилось и к Рори Макмиллану. Он был представительным мужчиной и при этом весельчаком. Она с удовольствием болтала с ним на новогодней вечеринке и была польщена, когда он соизволил обратить внимание на нее, а не на кого-то еще. Даже после всего, что случилось, она была против применения к нему тех слов, что слетели с уст Пип; она его не винила – ну, то есть не его одного.

Но как же все изменилось! Ей слабо верилось, что то, что женщины ее поколения принимали как факт жизни, теперь подвергалось поношению. Женщины совершили рывок вперед, стали черпать силу и отвагу друг у друга, вдохновлялись своей численностью. Ее удивляли мужчины, прячущие голову под крыло, мужчины, о которых она многое знала, но которых раньше осмеливалась обсуждать только с другими женщинами, да и то за закрытыми дверями. Невероятно!

Эвелин смотрела на экран компьютера, пока изображения не расплылись у нее перед глазами. Как она допустила такое забвение всего происходящего вокруг? В одной статье сообщалось, что всего за одни сутки около пяти миллионов человек признали себя жертвами харассмента. Женщины по всей планете жаловались на то же самое, что случилось с ней. Поразительно! Еще поразительнее, что все это происходило без ее ведома.

Слава богу, думала она, современные женщины защищены, общество не только в курсе их бед, но и набралось решимости больше этого не допускать. Эвелин не суждено было узнать, почему роль констебля криминальной полиции Карен Уокер тогда решили отдать ей: благодаря ее таланту или потому, что она раздвинула ноги перед Рори Макмилланом; но отрадно было уже то, что актрисам больше не нужно было проходить через то же самое. От этой мысли ее глаза наполнились слезами. Торжество справедливости сильно припозднилось, но лучше поздно, чем никогда.

Эвелин опять поднесла пальцы к клавишам клавиатуры. Поискать Рори Макмиллана, проверить, пишет ли о нем пресса? Она отказалась от этой мысли. Зачем? Все это в прошлом. Настало время глядеть в будущее.

46

46

Пип еще не отошла от откровений Эвелин, когда вернулась на ферму. Такая покорность судьбе казалась ей невероятной, но не вызывало сомнения, что Эвелин не винит того мужчину за все случившееся в его номере. Сказала же она, что не считает справедливым преследовать мужчин в наше время за то, что они делали в давние времена, когда господствовали другие стандарты. Но ведь злоупотребление собственной властью и силой остается злоупотреблением, фактор давности здесь не действует! Точка зрения Эвелин не укладывалась в голове у Пип.

Она читала множество историй актрис, исполнительниц, спортсменок, которые, вдохновленные смелостью немногих других, вышли из тени и поведали о своем темном прошлом. Относился ли хоть кто-то из них к этому так же, как Эвелин? Если да, то Пип неверно их поняла; возможно, она невнимательно слушала. Может быть, некоторые были снисходительны, делали скидку для поступков, которые Пип считала непростительными. Сама она могла понять такой ход мыслей, но если учеба на барристера научила ее чему-то, то это было понимание, что жизнь нельзя воспринимать только в черно-белых тонах.

При всем том Пип была уверена, что в данном случае она права.

Насильнику нет оправдания. Она, конечно, не могла заставить Эвелин подать иск вопреки своему желанию. Каждая женщина решает сама. Она всегда считала, что кто-то отказывается говорить из страха, что снова оживет глубокая душевная боль и они с ней не справятся, а кто-то не хочет выглядеть жертвой. Но ей в голову не приходило, что кто-то может счесть наказание виновного несправедливым.

Она все еще размышляла об этом, когда во дворе загрохотал трактор. Джез свесился из кабины и разглядывал протектор одной из шин. При виде него у нее в животе запорхали мотыльки, как в семнадцать лет, при первой влюбленности. Как давно она не чувствовала этого вызванного всплеском гормонов прилива адреналина, когда при виде возлюбленного все нервы вибрируют, как канаты на ветру! Откуда у нее убеждение, что она для этого слишком взрослая, когда это сладостное волнение и есть смысл жизни? Как иначе понять, что ты живешь?

Угасание страсти произошло не только в результате трагедии, поняла она сейчас. Находясь в обществе Доминика, она испытывала гордость, но при виде него у нее не подгибались ноги, в животе не метались бабочки, было просто объективное понимание, что рядом красивый мужчина, было ощущение покоя, которое она по ошибке принимала за нечто большее. Сейчас она чувствовала себя совершенно иначе. Какой же чушью была набита ее голова раньше!

Но они с Джезом всегда сохраняли здравомыслие. Оба не были готовы к серьезным отношениям и не искали их, уж точно не друг с другом. Ночь, которую они провели вместе, послужила временной мирной гаванью, которую они друг другу предоставили, причалом в шторм, убежищем, пока не стихнет непогода. Оба знали, что с радостью бросились друг другу в объятия, но это не стало решением ни для ее, ни для его проблем.

Но сейчас она радостно рассматривала его, и ни его видавший виды комбинезон, ни рабочие башмаки ее не оталкивали. Было и физическое влечение – что в этом дурного?

Пип постучала в стекло, помахала ему, расплылась в улыбке. Джез поднял голову и улыбнулся в ответ. Сколько раз она видела раньше это открытое выражение лица! И слава богу, подумала Пип. Она не испытывала ни смущения, ни сожаления о том, что сделала, тем более не усматривала в этом чего-то большего.

Пока она об этом размышляла, распахнулась задняя дверь дома, он ввалился, зовя ее, и повис на дверном косяке, чтобы не испачкать пол грязью с башмаков.

– Добрый вечер, Пипстер! Головка не бо-бо?

– Уже лучше, – откликнулась она, подходя ближе, чтобы сократить расстояние и не перекрикиваться. – А у тебя?

– Что мне сделается? В последнюю пару недель столько пью, что меня уже ничего не берет. – Он подмигнул. – А еще… – Он понизил голос. – Я хотел сказать, что мне очень понравилось. Надеюсь, ты тоже все помнишь.

Пип легонько ущипнула его за руку.

– Помню, что было неплохо, – ответила она негодующим тоном.

– Тем лучше. Не хочу обвинений в непотребстве. Я не набрасывался на тебя, когда ты была не готова.

Пип вспомнила свой разговор с Эвелин. При всех различиях, она начинала понимать, куда та клонила. Жизнь противится шаблонам. Согласиться с Эвелин она не могла, но могла уступить и признать ее право многое видеть по-своему.

– Но знаешь, Пип… – продолжил Джез. Он уже не ухмылялся, а смотрел ей в глаза, чтоб убедиться, что она внимательно его слушает. Шоколадно-коричневые кольца вокруг карей радужной оболочки его глаз всегда пленяли ее в молодости. Оказывается, в последние годы она его не видела, смотрела сквозь него. Теперь приходилось об этом сожалеть. Джез заслуживал гораздо больше внимания, чем получал от нее, от ее родителей и школьных подруг… – То, что было прошлой ночью, не должно повториться. Или, по крайней мере, не должно стать регулярным. – Он не удержался от новой ухмылки, но тут же опять посерьезнел. – Я не готов к новым отношениям, мы с тобой просто друзья. Нельзя, чтобы этому что-то мешало.