После того как все разошлись, остатки еды были убраны в контейнеры, а Марлоу отключилась наверху в своей старой комнате, я взяла фигурку рыцаря и повертела в руках, рассматривая. Гравировка на забрале поблекла; краска местами облупилась. Я сунула фигурку в карман кобальтово-синего платья, того самого, которое, по словам Сойера, делало меня неотразимой. Мы сидели на заднем дворе, он обвил меня руками за талию. Его прикосновения по-прежнему будили во мне трепет. В твердых подушечках его пальцев было что-то гипнотическое.

– Айла Пэк, ты бесподобна. – Сойер поцеловал меня в мочку уха и в щеку. – Ты уверена, что хочешь выйти замуж за парня вроде меня?

– Парня вроде тебя? – передразнила я.

Он тихонько рассмеялся мне в ухо и провел пальцами по внутренней поверхности предплечий. Я вытянула вперед кулаки.

– Угадай в какой руке.

– Что?

– Просто выбери.

Усадив меня к себе на колени, Сойер подался вперед.

– Это мой свадебный подарок?

Я игриво толкнула его в плечо.

– Ну же, выбирай.

Он коснулся правой руки. Я раскрыла пустую ладонь.

– Хорошо. Тогда в другой.

Я протянула ему фигурку рыцаря. Сойер выпрямился, осторожно взял ее у меня – и вдруг рассмеялся. Вскоре тихий смех перешел в безудержный хохот. По его щекам текли слезы.

– Где ты его нашла? – удивленно спросил Сойер.

Я придвинулась к нему, почти касаясь его лба своим.

– Честно?

– Да.

Я рассказала о том, как нашла фигурку в траве в тот день. В самый первый день, в ту минуту, когда мы встретились. Не знаю, что на меня нашло, но я подобрала ее и хранила все эти годы.

– Теперь он вернулся к законному владельцу.

Сойер вновь посмотрел на рыцаря, затем сунул в карман и притянул меня к себе.

– Всегда буду держать его при себе. Чтобы ты опять его не украла. – Он поцеловал меня в шею, затем в губы, долгим и нежным поцелуем. Затем взял меня за руку. – Я люблю тебя, Айла.

* * *

Мы поженились через несколько недель, в сияющий осенний полдень. Сойер был в темно-синем костюме, а я – в простом кремовом платье из шелка. Я шла по нашему полю с маленьким букетом нежно-персиковых пионов, и верхушки высокой травы покачивались в приветствии. Когда мы взялись за руки, Сойер впился в меня взглядом, как будто хотел навечно сохранить мой образ. Интересно, думала я, будет ли он сам когда-нибудь красивее, чем в тот момент? Я надеялась, что нет. Мне хотелось наблюдать, как он стареет. Чтобы у меня была возможность вспоминать его таким и думать, как мне повезло.

Когда церемония закончилась, подошла Мони и стиснула наши руки в своих. Ее пальцы с гладкими костяшками были на удивление сильными. Мони притянула нас к себе и кивнула.

– Хорошей вам совместной жизни, – сказала она по-корейски, после чего разжала объятия и удалилась.

Прием прошел на заднем дворе. Мы натянули над деревьями и кустами гирлянды, а посередине устроили костер. Несколько папарацци пронюхали, что Марлоу вернулась домой на свадьбу сестры, и поджидали на улице, чтобы заснять ее в платье подружки невесты.

Но Марлоу снова ушла наверх к себе в комнату. С утра, пока я готовилась, она была в приподнятом настроении и трещала как сорока, а перед самой церемонией будто выдохлась. Я заметила, как она опрокинула в себя два бокала шампанского.

Марлоу не появлялась до позднего вечера, когда пришло время для тостов. Она пробормотала, что наступила на свое платье и порвала его. От нее пахло перегаром и сигаретным дымом. Я улыбнулась гостям, бросавшим на Марлоу любопытные взгляды, и взяла ее под локоть.

– Принести тебе воды?

Она покачала головой:

– Мне пора говорить речь.

– Ничего страшного. Скажешь тост позже. Спешить некуда…

– Нет. Сейчас.

Марлоу с силой хлопнула в ладоши и вышла на середину двора. Гул голосов стих. Я заметила Сойера рядом с Адой. Та сидела на белом складном кресле, на ее плечи был накинут пиджак Сойера. К тому времени он уже снял галстук. В тот момент моя любовь к мужу была так сильна, что я почти забыла о Марлоу.

Между тем она взобралась на стул. У нее поехал каблук, и я дернулась вперед, чтобы ее подхватить, но Марлоу восстановила равновесие.

Родители вместе с Мони стояли возле импровизированного бара. Я заметила, как мама стиснула папин локоть.

– Невероятно, – пробормотала Марлоу, всплеснув руками. – Просто невероятно, что два моих самых любимых человека теперь муж и жена… Погодите, это ведь сексизм? Прошу прощения. Я хотела сказать – партнеры по жизни.

Она поправила бюстгальтер, и я пожалела, что не могу просто зажмуриться и заставить ее исчезнуть. Дернуть носом, как Саманта из «Моя жена меня приворожила», и продолжить прием, как будто Марлоу здесь не было.

– Я люблю свою сестру Айлу. Надеюсь, она это знает.

Ее речь лилась невнятным потоком. Марлоу указала на меня. Я не смогла выдавить улыбку. Только смотрела на нее в ответ, молча умоляя остановиться.

– У меня большие надежды на вас двоих.

Скрестив руки, Марлоу направила на нас указательные пальцы.

– Надеюсь, что каждый день будет лучше предыдущего. И что секса у вас будет больше, чем ссор!

Гости сконфуженно, понимающе рассмеялись. От их снисходительности становилось только хуже. Мне захотелось уйти, подбежать к Сойеру и сказать, чтобы увел меня оттуда.

– Черта с два. Мы все знаем, что так бывает далеко не всегда… Посмотрите… посмотрите на родителей невесты. – Марлоу повернулась в их сторону и хлопнула в ладоши. – Профессор лингвистики? Или правильнее сказать – профессор по соблазнению студенток?

Она истерически рассмеялась. Мама бросилась на Марлоу как лайнбекер[17] и стащила ее со стула. Я побежала за ними в дом.

Сползая по дверце холодильника, Марлоу продолжала смеяться, ее грудь сотрясалась, словно от пулеметной очереди. Мама схватила ее за плечи и заставила подняться.

– Какой демон в тебя вселился? – прорычала она Марлоу в лицо.

Папа оттащил ее.

– Стелла, она сейчас не в своем уме. Пусть отоспится.

– Нет! – закричала мама.

Марлоу рассмеялась громче.

– Что такое, мамочка?

Макияж растекся у нее под глазами, я никогда не видела Марлоу такой изможденной.

– Я не твоя мать. Лучше бы мы бросили тебя той ночью!

Я не успела понять, как все произошло. Марлоу прыгнула вперед, напугав меня до чертиков, и потянулась к маминому горлу. Ее руки походили на две металлические клешни. Они вцепились в мамино горло.

– Марлоу! – закричал папа.

Он оттащил ее и прижал к себе. Марлоу забилась, как раненый зверь. Как бушующее пламя, которое мне отчаянно хотелось залить водой.

Нас ослепили вспышки за окном. Трое мужчин с камерами, привстав на цыпочки, лихорадочно делали снимки.

Я посмотрела на Мони. Она вжалась в раздвижные стеклянные двери, подняв руку ко рту. Ее лицо сделалось еще меньше. Она словно окаменела.

Глава 38

Глава 38

2014

Хотелось бы сказать, что время лечит. Что нам удалось вычеркнуть из памяти язвительные слова, исторгнуть из себя проникший внутрь яд. Но кого я обманываю.

Время только загоняло боль глубже, придавливало нас цементными плитами.

Полтора года от Марлоу не было никаких известий.

А потом случилась очередная потеря.

Папа обнаружил ее утром. Мони лежала на полу на полпути между кроватью и ванной. Должно быть, встала посреди ночи, и произошел какой-то сбой. Возможно, еще один сердечный приступ. Теперь это не имело значения. Она ушла. И вместе с ней оборвались последние нити приличия, на которых еще держалась наша семья, – ради нее.

Ён-Ми Пэк. Омма. Хальмони.

Мони.

Я гадала, слышит ли она меня. Пытается ли меня утешить оттуда, где оказалась. Сожалеет ли о жизни, проведенной в том месте, которое не могла в полной мере назвать домом? Одной ногой на земле, взрастившей ее, другой – там, где она создала семью. Сожалеет ли, что посвятила себя телом, душой и мыслями своему ребенку? И его детям? В то время как ей остались лишь загрубевшая кожа да кости, закаленные бесчисленными жертвами. Для нее вся жизнь была жертвой. В этом-то и заключалась главная ценность, главный смысл ее жизни – ничто другое не имело значения.

Знала ли она об этом? Или мне следовало ей сказать?

После того как уходит любимый человек, остается миллион слов и сожалений. Вот почему те, кто продолжает жить, еще острее чувствуют потерю.

Мне нравилось строить воздушные замки, представлять, что она и без меня все знала. Что каждое принятое из ее рук блюдо говорило красноречивее любых слов. Так ли это на самом деле? Действительно ли этого было достаточно?

Я накрыла ладонями затвердевшую плоть ее руки и поцеловала в окаменелую щеку. Я попрощалась и делала все, что полагается делать на похоронах. Но это была не Мони. Всего лишь декорация, муляж.

Я посмотрела через плечо – вдруг на самом деле она тихо сидит на одной из дальних скамеек, сложив руки на коленях, и ждет, когда я подойду и сяду рядом. Страница в ее любимом сборнике гимнов отмечена красной ленточкой. Она откроет его и укажет на стих, с которого мне следует начать.

Ее подруги из корейской церкви негромко причитали и плакали, заполняя пространство несмолкающим гулом скорби. Некоторые подходили и ласково хлопали меня по руке. Я опустила голову, было трудно дышать. Сойер обнял меня; я уткнулась головой ему в плечо.

После похорон все собрались у нас дома на поминальный обед. В кухне витал слабый аромат кофе. Всюду толпились гости с кремовым тортом на тарелках, как будто у нас праздник. Боль постепенно начала угасать, сменившись оцепенением; в конце концов, у всего есть предел.