Постепенно он стал замечать в ее словах закономерность. Его трактат на сто пятнадцать страниц подробно иллюстрирует весь процесс, там же Бурже приводит детальный фармакологический анализ лекарственных препаратов, действие которых совпадало с симптомами, на которые жаловалась Генриетта при поступлении. Судя по записям, он не был согласен с консилиумом бетлемских врачей и с поставленным диагнозом – шизофренический психоз. Прогрессивность его метода заключалась в том, что он пытался разглядеть за внешними проявлениями – агрессией и патологической подозрительностью – иные формы психического недуга и в конце концов пришел к выводу, что Генриетта страдала неочевидной формой депрессии, вызванной послеродовым стрессом. С большим усердием он подошел к лечению; за заботой и беспокойством о Генриетте, кажется, можно разглядеть и нечто большее, но скорее всего, Бурже просто был отзывчивым и бесконечно терпеливым человеком, который жаждал принести облегчение тому, кто нуждался в этом.

И все же он был эскулапом своей эпохи, а значит, и ему не были чужды своеобразные методы лечения. К примеру, он назначил Генриетте десяток ледяных ванн и ежедневный прием рвотных на протяжении недели.

Как бы то ни было, со временем Генриетта стала отзываться на лечение доктора Бурже. Припадки у нее прекратились, она стала спокойна и уравновешенна, подолгу беседовала с французским лекарем, сблизилась с ним настолько, что выходила на прогулку в сад и там отвечала на его вопросы. Она застенчиво смеялась, когда доктор упоминал ее буйное поведение, не веря ни единому слову.

Бурже был последователен и, поддерживая пациентку в момент выздоровления, все же помнил о болезни, поэтому советовал почаще бывать на природе, рассказывал о вреде неврозов и выспрашивал об особенностях быта. По-видимому, он допускал мысль о том, что в размеренное течение жизни Генриетты могло ворваться вероломство. Его маленькая сестра много лет назад трагически погибла, случайно проглотив крысиный яд, и поэтому Бурже не понаслышке знал, сколь тонка грань между жизнью и смертью. Судя по записям, он не исключал возможности и психического недуга у Генриетты, и попытки ее отравления.

Спустя шесть месяцев после поступления в Бетлем Генриетта была почти здорова, но в памяти Бурже еще отзывались яростные увещевания пациентки о возможном покушении на ее жизнь, и врач, испытывавший приязнь к подопечной, не мог отпустить ее домой, не будучи уверенным в том, что там не поджидает беда. И он поселился в приветливом доме Генриетты и ее мужа и принялся наблюдать, сравнивая увиденное с подробными записями, сделанными в часы бесед с Генриеттой.

Тут он и стал замечать странности, каких не видел прежде. Спокойствие Генриетты, которое для любого врача являлось признаком душевного благополучия, теперь вдруг показалось Бурже неправдоподобным. Человеку свойственны незначительные перепады настроения, Генриетта же отказывалась от проявления эмоций, и это не могло не вызывать подозрений у чувствительного француза. Девушка держалась одинаково невозмутимо в моменты общения с детьми и со слугами, была так же приветлива с врачом, как и с супругом, ее вечной спутницей стала легкая полуулыбка, которая придавала лицу очарование, но вводила в замешательство доктора Бурже. Ему стало труднее вызывать Генриетту на разговор, теперь она держалась отстраненно, хоть и дружелюбно, а ее поведение так резко контрастировало с буйным помешательством, что Бурже казалось, что то состояние хоть и вызывало оторопь, но все же было более правдоподобным, чем нынешнее непоколебимое благополучие.

Как-то раз он застал Генриетту за секретером, где она увлеченно делала записи. Разумеется, она не позволила Бурже ознакомиться с ними, лишь смущенно поведала, что в свободное время сочиняет стихи. С того дня Бурже вознамерился во что бы то ни стало добраться до этих записей, подозревая, что в них скрыта отгадка странного спокойствия его пациентки и, возможно, объяснение периода буйства. У него оставалось не так уж много времени, всего неделя до отъезда во Францию, срок его службы подходил к концу, и глава семьи больше не видел необходимости присутствия постороннего человека в доме.

Трагедия случилась за день до отъезда доктора. В то утро Генриетта приказала нарядить детей в лучшие платья. Она сказала, что ожидает приезда матери и хочет, чтобы они выглядели «словно с картинки». Сама Генриетта тоже была хороша в голубом шелковом платье с кружевным отворотом, подчеркивающим статность ее утонченной фигуры.

Ровно в три часа подъехал экипаж матери Генриетты. Джейкоби Хэнс встретил даму и препроводил в дом. В тот момент, когда они переступили порог, наверху раздались три выстрела, спустя несколько секунд за ними последовал и четвертый. Мать Генриетты тотчас упала без чувств, перепуганный Джейкоби бросился на второй этаж только для того, чтобы застать страшную картину: посреди комнаты стояла Генриетта, в руках она держала револьвер, а на диване без признаков жизни лежало трое детей, одетых в нарядные костюмчики. Они истекали кровью; двое из них, увы, были мертвы, средний ребенок все еще жив – хотя четвертый выстрел и предназначался ему. Вот, на двести пятой странице имеется описание состояния пациентки в тот страшный миг.

Арлин протянула Чаду бумагу, и он с замиранием сердца прочитал:

«…Она стояла прямая, как изваяние, руки свисали вдоль тела, в складках платья виднелся револьвер, который она крепко держала напряженными пальцами, я видел тыльную сторону ее ладони, измазанную чернилами. Генриетта не двигалась, не моргала, лицо ее было похоже на посмертный слепок самой себя, жутко глядеть на нее такую, забывшую собственное имя, безжалостно погубившую маленькие безвинные души. Ни капли сочувствия не нашел я в этом лице, некогда прелестная улыбка теперь превратилась в оскал, а глаза потемнели, отравленные грехом детоубийства. Кажется, что Генриетта не осознавала, что натворила. Последствия страшного деяния еще доберутся до ее сознания, но тогда она была блаженна, ослеплена спасительным туманом неведения…»

Арлин вернула себе документ и продолжила:

– Бурже повествует, как разворачивались события дальше. Читать это тяжело, и я не стану перегружать тебя деталями. Могу лишь добавить, что после похорон двоих детей – третьего мальчика все же удалось спасти – Генриетте грозила смертная казнь. В те годы психическое расстройство, за редким исключением, не являлось смягчающим обстоятельством. А в случае с Генриеттой, из-за шокирующих деталей преступления, ее вероломства, цинизма и чудовищного хладнокровия в отношении собственных сыновей, было очевидно, что она понесет самое жесткое наказание.

Доктор Бурже понимал, что повлиять на вердикт судей будет непросто, но он мог попытаться спасти Генриетту, надеясь все же когда-нибудь излечить ее. В день трагедии, воспользовавшись страшной суматохой, он бросился в комнату к Генриетте и вскрыл секретер, из которого извлек несколько десятков тетрадей, исписанных женской рукой. Оказалось, что Генриетта страдала болезненной графоманией, документируя буквально каждую мысль и намерение, все, что приходило ей на ум, не делая различий между реальным и вымышленным, каждый вывод и каждое слово, которое было сказано в ее адрес. Обескураженный Бурже мог только гадать, когда и как находила Генриетта часы для того, чтобы исписать такое количество тетрадей, и он принялся изучать их, шаг за шагом погружаясь в пугающий, изобретательный мир своей пациентки, узнавая заново и складывая невидимую мозаику ее душевного недуга.

Она вела дневник с первого дня замужества, и поначалу заметки лучились счастьем. Она рисовала моменты семейной жизни, описывала мечты и планы, первую брачную ночь и ласковые повадки мужа. Она и думать не смела, что жизнь откроет ей столько приятных сюрпризов: оказалось, брак – это не тюрьма, напротив, он дал Генриетте большую свободу, чем та, к какой она привыкла, и та, какой ожидала.

Когда начались проявления ее болезни? Бурже упоминает бредовые переживания, которые шли в заметках наравне с бытовыми. Например, она подробно описывает ужин в сочельник, а после, когда гости разъехались по домам, упоминает о визите, который ровно в полночь нанес ей родственник по имени Блейк Саттон. Доктор Бурже опросил близких Генриетты, однако никого с таким именем они не вспомнили, из чего следует, что, скорее всего, девушка, сама того не подозревая, запечатлела свой первый галлюциноз. Возможно, чрезмерная эмоциональная нагрузка во время застолья послужила толчком к единичному эпизоду, потому что на протяжении более полугода Генриетта вела обычные записи. Но зато осенью она уже повествует о говорящих кошках, которые заполонили ее дом. Их писклявые голоса сводили с ума, и ей пришлось рассыпать крысиную отраву, чтобы прекратить невыносимое мяуканье. Удивительно то, что муж, сыновья и мать всегда существуют где-то в отдалении, о них упоминается вскользь, Генриетта описывает их простыми, малозначительными фразами, но в моменты спутанного сознания она употребляет наиболее яркие, выразительные эпитеты по отношению к вымышленным вещам, словно жизнь в воображении для нее стала более истинной, чем реальность.