Мама тщательно осмотрела весь дом: обстоятельно, неторопливо, с улыбкой. Капли дождя падали с кончика ее носа. Она смотрела, вздыхала, проводила рукой по перилам, по стенам, где-то кивала, где-то молча указывала пальцем, вспоминала какие-то подробности из своего детства, отступала назад и разглядывала ту или иную деталь, как шедевр в Лувре, и под конец сделала вывод, что у этого дома есть стиль, некий странный шарм, теплая атмосфера, и она уже видит, что мы будем здесь счастливы. Браво! – сказала она мне, и мы все, Нора, ее школьные подружки и даже Нельсон, который спустился со своей стремянки и присоединился к нашему туру по дому, рассмеялись и обнялись.

Я заранее поставила в холодильник четыре бутылки пива, и мы с мамой и Нельсоном выпили за наше будущее, или за невероятность нынешнего мгновения, или за личные воспоминания, или просто за то, что у нас есть свой дом. Дождь прекратился на несколько минут, и мы все вышли на балкон на втором этаже – старый, скрипучий, с неисправной рождественской гирляндой, оставшейся от прежних владельцев. Мы смотрели на небо, Нельсон загадывал загадки об ураганах и глазах бури, девчонки смеялись – они явно считали Нельсона горячим парнем, а мама, стоявшая к нам спиной, вцепилась двумя руками в перила и молча смотрела на запад. Затем внезапно обернулась к нам и прочитала на память свое любимое стихотворение Вордсворта. Я не в первый раз слышала от нее это стихотворение, но в тот вечер оно поразило меня прямо в сердце.

Ничего себе, сказал Нельсон. Вы слышали? Он обращался к девчонкам. Слышали, что выдала ваша бабуля? Офигеть и не встать! Девочки зааплодировали и принялись расспрашивать маму, что это за песня и кто ее исполняет, а я подняла бутылку пива и произнесла новый тост. За жизнь, испитую до дна, сказала я, намекая на еще одно стихотворение, которое мама иногда доставала из шляпы, сражая общественность, а также на надпись под маминой фотографией в выпускном школьном альбоме. Надпись, наверняка вдохновленную той же строкой из «Улисса» Альфреда Теннисона: Лотти пьет жизнь до дна! Мама мне подмигнула.

За что? – не поняла Нора.

Девочкам захотелось по-маленькому, и я предложила им сделать свои дела в чашку и выплеснуть под переднее крыльцо, чтобы отпугнуть скунсов, как рекомендуют рабочие. Не обращайте внимания на мою маму, сказала Нора подругам, она у нас хиппи. В детстве ей было не с чем играть, только с ветром. Не надо делать свои дела в чашку. У нас есть туалет.

Нельсон с мамой заговорили о поэзии и о морях, о приливах, отливах и мощи океанических течений. Девчонки засобирались домой и ушли в ночь. Я спустилась на первый этаж и еще раз осмотрела мамину часть дома. Она настояла на том, чтобы снять с окон все решетки. Поначалу рабочие не согласились, они беспокоились о ее безопасности. Все-таки первый этаж и не самый спокойный район. Я не стану жить в тюрьме, заявила она. Так что решетки снимают. Я вернулась в гостиную. Вынула из рюкзака карандаш, забралась на стремянку, на самый верх, и написала на потолке – в той его части, которую Нельсон еще не закрасил, но уже скоро закрасит, может быть, даже сегодня ночью. ВМНП. Спустившись вниз, я крикнула маме, что нам пора спать. Завтра утром из Виннипега прибывает грузовик с мамиными вещами, и нам надо будет следить за процессом и указывать грузчикам, куда что нести. Потом грузчики уйдут, а мы останемся здесь, в этом доме, и будем жить.

Мама носит на глазу повязку. Она сидит в комнате, полной пожилых людей. Каждый – с повязкой на одном глазу. Я пришла забрать ее домой. Пришла и попала на съезд старых пиратов. У всех повязки на левом глазу. Мы в приемном покое офтальмологического отделения медицинского центра Святого Иосифа в Торонто. Когда я вхожу, мама беседует с супружеской парой в одинаковых ветровках. Она видит меня, машет рукой, мол, иди к нам. Она объясняет, что врач, оперирующий катаракту, на одной неделе ведет операции только на левых глазах, а на следующей неделе – только на правых. Перед выпиской маме выдали шесть пузырьков глазных капель и подробные инструкции по их применению.

Следующие две недели мы с Норой по очереди закапываем их маме в глаз. Наши дни строятся по расписанию этих глазных процедур. Между разными каплями надо делать перерывы на несколько минут, чтобы лекарства успели впитаться. Чтобы скрасить время ожидания, мы с Норой играем безумным дуэтом на пианино. Иногда мы играем любимые мамины гимны вроде «Мы – дети Отца Небесного», но в ускоренном темпе, что всегда смешит маму. Нора может сыграть «Где-то над радугой» буквально за десять секунд, а «Сарабанду» Генделя – и того меньше.

Шесть разных видов глазных капель. По две, четыре или по шесть капель из каждого пузырька. Интервал между закапываниями – три минуты. Четыре раза в день! Мы подходим к маме с батареей пузырьков, она послушно снимает очки, запрокидывает голову к потолку и убирает с лица прядки мягких седых волос. После процедуры она сидит за ноутбуком, играет в Скрэббл, и у нее по щекам текут слезы, настоящие и искусственно вызванные.

Пару дней назад мама вернулась домой с прогулки в приподнятом настроении.

Я кое-что выяснила, сообщила она. Зашла ради интереса в наше соседнее похоронное бюро и узнала, что кремация у них стоит тысячу четыреста долларов. Причем все включено. Пакет услуг «от двери до двери». Они заберут мое тело из дома и привезут урну с прахом обратно домой. По-моему, очень удобно.

Она похвасталась новыми туфлями, черными кожаными мокасинами, которые приобрела в модном бутике в Куин-Уэсте. Моя мама не гонится за модой, она отнюдь не икона стиля. Она полная, невысокая семидесятишестилетняя женщина из сельской глубинки, прожившая большую часть жизни в одном из самых консервативных крошечных городков Канады, причем эта жизнь неоднократно бросала ее в мясорубку – скромная провинциалка, которая вдруг переехала в модный центр крупнейшего города страны, чтобы, как говорится, начать новую главу в жизни. В Торонто она никого не знает, но она болеет за «Блю Джейс», что дает ей возможность заводить многочисленные знакомства. Моя мама – живое воплощение стойкости духа и спортивного задора.

Я начала составлять черный список кафе и магазинов в Куин-Уэсте, квартале «искусства и моды», где к маме относятся с меньшим радушием и уважением, чем к более молодым и гламурным клиентам. Мама даже не замечает, что к ней относятся как-то не так. Она весела, любопытна, пребывает в непреходящем восторге и не обращает внимания на снобистское высокомерие бариста и продавщиц. Она говорит слишком громко из-за своей легкой глухоты, много смеется, задает вопросы обо всем на свете и не стесняется спрашивать. С ее точки зрения, ничто не препятствует тому, чтобы она веселилась в компании красивых студенток киноакадемии. Она – антитеза того, кем хотели бы показаться завсегдатаи «Дочери коммуниста» и других модных кофеен в Куин-Уэсте. Она чувствует себя абсолютно комфортно в своих розовых хлопковых шортах размера XXL и футболке, которую выиграла на турнире по Скрэбблу в Род-Айленде. Ей нравится расспрашивать бледных худых продавщиц, ей интересна история товаров, и как именно их отбирают для магазина, и как это носить, как лучше стирать. Она пытается больше узнать о своем новом доме, познакомиться ближе со своим новым миром, вот почему меня особенно бесит, когда к ней относятся с таким холодным пренебрежением. Если я замечаю что-то подобное в магазине или кафе, я бойкотирую их навсегда. И Нора тоже, хотя для нее это сложнее, потому что она молодая, прекрасная и ультрамодная и ей хотелось бы посещать определенные магазины, популярные среди ее сверстниц, но все равно… мы вас презираем, снобы.

Мама уже подружилась с сотрудником химчистки на Кинг-стрит, который знает меня исключительно как дочку Лотти. Каждое утро она выходит на улицу поболтать с нашим соседом, индейцем по имени Прямой Утес. Она даже пообещала отдать ему и его сыновьям мой диван. Сегодня утром к нам заявились трое дюжих парней – один со свежей ссадиной на носу – и заявили, что Лотти сказала, что здесь им должны выдать диван. Нет, ответила я. Диваны здесь не выдают. Произошло какое-то недоразумение.

Может быть, ты не будешь раздавать мои вещи кому ни попадя, сказала я маме чуть позже.

Как-то раз мимо нашего дома прошел человек в рубашке, галстуке, пиджаке, шляпе, носках и ботинках, но без штанов. И без трусов. Мама увидела его в окно, бросилась к себе в спальню, схватила свои старые спортивные брюки и вынесла их тому человеку. Он горячо ее поблагодарил и обернул брюками шею наподобие шарфа. Мама сказала: Ну, ладно. Так тоже неплохо. Когда я спросила, не жалко ли ей отдавать свои старые удобные брюки непонятно кому, она ответила, что она никому не отдает мои вещи, а своими вещами вольна распоряжаться по собственному усмотрению.

Она ходит в церковь, в меннонитскую церковь на Данфорт-стрит. Недавно ее попросили стать церковной старейшиной. Это что, официальная должность? – спросила я. Ты и так в очень даже почтенном возрасте. Мама сказала, что в каждой церкви есть три старейшины, и для нее это большая честь. В нашем родном Ист-Виллидже женщину никогда бы не попросили стать старейшиной в церкви. В Ист-Виллидже женщин не просят вообще ни о чем, от них только требуют закрыть рот и раздвинуть ноги. Мама пока еще думает над предложением. Она ездит по городу на общественном транспорте, навещает слабых здоровьем прихожан, поет с ними гимны, помогает им готовить еду, смешит их, приносит пользу. Люди из церкви приходят к нам, что-то сажают в нашем убогом дворе. Цветы, кусты, многолетние растения. Наш сосед Александр засыпал дорожки у нас во дворе древесной стружкой, так что наш дом превратился в прекрасный общественный проект.