15

15

Вернувшись в Торонто, я закрылась у себя в спальне и три часа просидела, тупо глядя в стену. Нора все-таки не сломала палец, а просто ушибла, так что она сможет выступить на отчетном концерте. Она парила ноги в теплой воде. Она вечно стояла на одной ноге, вытянув другую под каким-то невообразимым углом. Она спросила, когда Дэн вернется домой с Борнео. Не знаю, солнышко, сказала я, и Нора сразу поникла, ее плечи сгорбились, глаза потускнели. Как ты думаешь, он вернется к концерту? – спросила она.

Муравьев больше нет. Уилл вычистил всю квартиру. Мы заказали еды из китайского ресторана, пообедали все втроем, посмотрели по телевизору матч чемпионата мира. Потом Нора куда-то умчалась с Андерсом, а я отвезла Уилла в аэропорт. На прощание мы обнялись, и я долго не размыкала объятий – может быть, слишком долго, на его взгляд, – но вырваться он не пытался. Ты как, нормально? – спросил он. Я сказала, что более-менее да. Я тебя люблю, сказал он. Ты хорошая мама. Я чуть не расплакалась. О Боже, спасибо! Ты тоже очень хороший сын. Мы разомкнули объятия и улыбнулись друг другу. А еще ты хорошая сестра, сказал он. Я все же расплакалась, не смогла удержаться. Я извинилась, и Уилл сказал: Ничего страшного. Он взял меня за руку и держал пару секунд. Ты тоже очень хороший брат, добавила я. Ладно, мам, сказал он. Мне надо идти. Через месяц увидимся. Вечером я позвоню. Я наблюдала, как он проходит через металлоискатель, что-то весело говорит парню, наблюдающему за вещами на просвечивающем конвейере, отдает свой посадочный талон на проверку, снимает ремень и кладет в специальный лоток – так спокойно и четко. Полный контроль. Во всяком случае, так представлялось со стороны. Неужели мой мальчик уже стал мужчиной?

Мама и Ник с утра до вечера сидели с Эльфи в больнице. Наши телефонные разговоры были короткими, как пит-стопы на гонках. Последние сведения. Все живы? Все живы. Есть какие-то изменения? Никаких изменений. Мы все пребывали в затяжном ступоре, в подвешенном состоянии. Я часами сидела за ноутбуком, изучая наш швейцарский вариант, и пыталась понять, что мне делать. Я не говорила об этом ни с кем в Торонто. Я пошла в банк и спросила у тамошнего сотрудника, можно ли мне получить кредит на двадцать тысяч долларов. Я посчитала, что этого будет достаточно на дорогу туда и обратно, на «лечение», гостиницу и кремацию. Я положила на стол перед сотрудником банка стопку книг о Ронде, девчонки с родео. Он спросил, есть ли у меня имущество под залог, и я сказала, что нет. У меня ничего нет. Я сказала, что надеюсь уже совсем скоро получить аванс за мою следующую книгу из серии о родео, и тогда у меня будет возможность отдать кредит сразу. Он сказал, что мне надо будет прийти на следующей неделе и поговорить с другим специалистом, предъявив ему копию авторского договора на книгу. Я сказала, что у меня пока нет договора, мой агент его только готовит. И еще я работаю над кораблем, в смысле, над книгой о корабле, только она еще не закончена, и сотрудник банка ответил, что без авторского договора, подтверждающего мой доход – будь то от книг или от кораблей, – кредит мне не дадут.

У Эльфи есть деньги, но у нее общий счет с Ником, и он сразу заметит исчезновение такой большой суммы. Я позвонила ему и спросила, говорила ли ему Эльфи, что она собирается ко мне в Торонто. Нет, не говорила, ответил он. Но если ей хочется съездить, то, конечно, пусть едет. Он говорил тише обычного. Он не стал уточнять никаких подробностей. Просто сказал: Да, конечно. Я рассказала ему о лодке на озере. Кажется, я становлюсь одержима лодками и кораблями. Ник сказал, что, насколько он знает, Эльфи не интересуется лодочными прогулками, но если ей хочется, то почему бы и нет?

Я написала редактору, что десятая книга о Ронде будет готова уже через месяц и взялась за работу. Строчила как сумасшедшая. У меня еще оставались какие-то деньги от гранта на книгу о портовом лоцмане и от продажи нашего дома в Виннипеге. Я ежедневно звонила Нику и маме. Ник каждый день навещал Эльфи в больнице, обычно два раза в день. Там все было по-прежнему: психиатр Эльфи вечно занят и недоступен для разговора, мама теперь ходит в больницу гораздо реже, потому что ей невыносимо на все это смотреть, никаких изменений нет, медсестры постоянно ворчат, что Эльфи не хочет лечиться, читают маме нотации о необходимости жестокости из милосердия и грозят залечить Эльфи шоковой терапией. Я звонила на сестринский пост и умоляла не отпускать Эльфи домой. Хотя уже было понятно, что пребывание в больнице ее убивает. Медсестры отвечали, что ее никуда не отпустят. Они говорили мне: Успокойтесь. Выпейте чаю. Я спрашивала у них, можно ли мне поговорить с Эльфи. Можно, но только в том случае, если она выйдет из своей палаты и сама ответит на звонок в комнате отдыха. Иногда я звонила на сестринский пост совсем поздно ночью и спрашивала, там ли Эльфрида. Однажды мне было сказано, что мне самой надо спать. Я чуть было не рявкнула в ответ, что сама разберусь, что мне делать, и не нуждаюсь в их указаниях, но вовремя прикусила язык и извинилась за поздний звонок.

Я договорилась с Ником, что он будет звонить мне с мобильного телефона, когда навещает Эльфи. Он подносил телефон к ее уху, и я говорила ей о нашем плане: он еще в разработке, но я уже кое-что выяснила, и в любом случае мы с ней скоро увидимся и все обсудим. Сейчас у меня много работы, но как только я все закончу, то сразу приеду за ней в Виннипег. Я говорила, а Эльфи молчала и только дышала в трубку – или мне просто казалось, что я слышу ее дыхание. А потом, в какой-то из дней, она внезапно заговорила. Ее голос был чистым и сильным.

Когда ты приедешь за мной, Йоли? – спросила она.

Я честно пыталась работать над книгой о Ронде, но в голову лезли совершенно другие мысли. Может быть, Мексика все-таки лучший из вариантов, лучшее место для смерти. Дорога выйдет гораздо дешевле. Мне представлялся гамак, который мягко качается, как колыбель. Возвращение в младенчество, в пустоту и еще дальше – в небытие. Мне казалось, что Мексика лучше подходит для смерти, чем Швейцария. Это более приземленное место, более хаотичное и таинственное. В этой стране празднуют День мертвых, устраивают вечеринки на кладбищах. Швейцария в моем понимании – это острые перочинные ножи, самые точные в мире часы и сохранение нейтралитета. Нора приготовила нам смузи. Мы пообедали, как пещерные люди. Моя дочь увлеклась новомодной палеодиетой. Много орехов и мяса. Ее выступление на отчетном концерте было воздушным, изящным и трогательным. По дороге домой они с Андерсом проливали лимонад, роняли вещи и неуклюже, по-детски ласкали друг друга на заднем сиденье машины. Если Уилл уже «достиг берегов зрелости», как выразился бы мой папа, то Нора все еще катилась на разнузданной дивной волне ранней юности в открытом море, и ее берег едва маячил на горизонте, почти невидимый невооруженным глазом. В квартире было невыносимо жарко. У обрезанных деревьев начали отрастать новые ветки, обещая окутать нас зеленью. Мы продвигались назад во времени, в темноту.

Я постоянно звонила в больницу. И днем и ночью. Она там? Она здесь. Она там? Она здесь. Вы ее не отпустите? Мы ее не отпустим.

16

16

Я позвонила Эльфи и сказала, что скоро у меня будут деньги на поездку в Цюрих. Я воспользуюсь кредитными картами. Но на следующий день мне позвонила мама и сообщила, что Эльфи на один день отпускают домой, чтобы она отпраздновала свой день рождения в кругу семьи. С учетом всех обстоятельств сама мысль о празднике показалась мне совершенно нелепой. Хотя, может быть, Эльфи и не жалела, что родилась на свет.

Я была так одержима идеей удержать Эльфи в больнице, пока я не добуду достаточно денег, чтобы отвезти ее в Цюрих, что напрочь забыла о ее дне рождения. Мама сказала, что Ник уже едет в больницу ее забирать, и что она пока купит шампанское и цветы и закажет праздничный торт, и все будет хорошо. Последнюю фразу мама произнесла с интонацией оракула, подчеркнуто категорично. Так решила судьба. После этого разговора я присела на ладонь литого пластикового кресла в форме человеческой кисти, которое Нора нашла в чьем-то мусоре и притащила домой, и подумала: Вот и все. Это конец.

Нора пришла ближе к полудню. Я сообщила ей, что сегодня Эльфи отпускают домой – праздновать день рождения. Нора сказала, что это здорово. Но ей будет непросто вернуться в больницу. Я согласилась. Очень непросто. Я позвонила Нику на мобильный, но он не взял трубку. Позвонила маме на домашний. Она не ответила. Видимо, уже ушла. Нора предложила сыграть в теннис. Мы разыскали мячи и ракетки, переоделись в старые футболки и шорты и отправились на уличные корты с провисшими сетками в паре кварталов от дома. Мы сыграли пять или шесть партий, носились как угорелые, пропуская почти все мячи, извинялись друг перед другом, хихикали и задыхались. Под конец выдохлись совершенно, уселись на лавочку рядом с кортами и разделили на двоих мороженое, купленное в фургончике, из динамика на крыше которого звучала песня «Такой маленький мир» – прямиком из Диснейленда. Я пыталась вспомнить слова. Мир смеха, мир слез – и чего еще? У меня зазвонил телефон. Это был Дэн. О нет, подумала я. Только этого мне сейчас не хватало. Я все же ответила на звонок. Дэн спросил, все ли у меня в порядке, где я сейчас, чем занимаюсь. Я обстоятельно ответила на все вопросы и задала встречный: А ты разве не на Борнео? Я на Борнео, сказал он. Но Ник не смог до тебя дозвониться и в панике позвонил мне. Йоли, сказал он, у меня очень плохие новости.