Мама приезжает уже через месяц. У меня не так много времени, чтобы привести эту выгребную яму в порядок. Нора будет жить наверху, на чердаке с белками, я – на втором этаже с мышами, мама – на первом, в непосредственной близости к скунсам. Можно будет выходить на балконы (в мамином случае – на крыльцо) и петь на три голоса, как в «Богеме». Вот то место, что нас исцелит. Как говорится. Через дорогу, за домом, стоит заброшенный завод автомобильных запчастей. Он загораживает собой почти все западное небо, но если подняться на крышу, то оттуда видна необъятная даль, почти до самого Виннипега.

Здание заброшенного завода окружено рвом, где вода заросла тиной. Люди бросают туда всякий мусор: старые коляски, сломанные теннисные ракетки, компьютеры, будильники, грязное нательное белье. Ближе к ночи два таинственных молчаливых мужика в высоких рыболовных ботфортах спускаются в ров и выкачивают из него воду. Вода, бурая и токсичная, стекает по задней дорожке на юг к Аделаиде, Кинг-стрит и наконец – к озеру Онтарио, где ей самое место. Я наняла рабочих, чтобы пристроить спальню к задней части дома – большую, светлую и теплую, из окон которой когда-нибудь откроется прекрасный вид на цветочные клумбы в саду и бескрайнее синее небо, где витают мечты и надежды. Для моей мамы.

Один из рабочих, которых я наняла ремонтировать дом, пригласил меня вроде как на свидание. На собрание группы поддержки для взрослых детей алкоголиков. Я сказала, что мои родители – не алкоголики, и он ответил, что это неважно. У нас у каждого свои заморочки. Другой ремонтник, бывший профессор философии в Бухаресте, начал мочиться прямо со ступенек переднего крыльца и призывал остальных делать так же. Он утверждает, что запах человеческой мочи отпугнет скунсов. По ночам, после долгого дня напряженных переговоров о разных ценах – оплата только наличными – с разными мужиками, производящими разные работы в доме, я лежу на надувном матрасе в пустой комнате и слушаю истории Нельсона о его родной Ямайке, о его многочисленных детях, женщинах и работе.

Мой правый глаз воспалился, потому что сейчас конец августа. Веки опухли, сам глаз покраснел. У меня аллергия на осень, на убыль дня и прирост ночи, на смерть. Сегодня я разругалась с подругой. Она уговорила меня пообедать в кафе, мол, мне нужно развеяться, сменить обстановку. Нужно жить дальше и потихоньку идти вперед. Маленькими шажками.

Это было ошибкой.

В кафе мы заказали омлет. Подруга сказала, что она обо мне беспокоится, ведь мне пришлось столько всего пережить, и что, по ее мнению, «наложить на себя руки» – это всегда тяжкий грех. Всегда. Потому что страдает не тот, кто ушел. Страдают те, кто остался. Я спросила, а как быть с теми, кто страдает от действий мерзавцев, которые что-то никак не торопятся умирать? Мерзавец грешит уже тем, что живет и здравствует, разве нет?

Ладно, сказала она. Может быть, ты и права. Но мы приходим на эту землю, пусть и не по собственной воле, и на нас возлагаются определенные обязанности. Перед теми людьми, кто нас вырастил. Перед теми людьми, кто нас любит. Я имею в виду, что у каждого есть свои беды и горести, но наложить на себя руки… по мне так это отнюдь не отчаяние, а предельное тщеславие. Верх эгоизма.

Ты можешь не говорить эту фразу: наложить на себя руки? – сказала я.

А как я должна говорить? – спросила она.

Так, как есть. Самоубийство! Если кого-то убили, мы же не говорим, что на него наложили чьи-то там руки. У нас тут не долбаный «Граф Монте-Кристо».

Я просто хотела выразиться деликатнее, сказала она.

И что значит «верх эгоизма»? Что в этом эгоистичного? Ты не можешь судить, потому что не знаешь, что творится у человека внутри. Сколько он перенес боли.

Ладно, сказала она, но если бы твоя сестра хоть на минутку задумалась, как на тебе отразится ее…

ОТРАЗИТСЯ НА МНЕ?! Я повысила голос. На меня уже стали оглядываться. Слушай, сказала я, ты просто не понимаешь. Ты только не обижайся, но ты действительно не в состоянии понять, что означает самоубийство кого-то другого. Подруга подозвала официантку и попросила еще кофе. Я сказала, что в последнее время стала оценивать характер и целостность человека по его способности покончить с собой.

В каком смысле? – спросила она. Слушай, мне кажется…

Например, Джереми Айронс, сказала я. Я уверена, что он способен покончить с собой. Дональд Трамп? Никогда в жизни. Я назвала еще несколько имен известных людей, сопроводив каждое выводом: да или нет. Потом я назвала имя подруги и замолчала, выжидательно глядя на нее. Она сказала, что больше не хочет говорить о самоубийстве, чтобы не разрушить нашу дружбу. Я сказала, что мы будем о нем говорить. Постоянно. Если не хочешь, чтобы разбился твой самолет, надо мысленно перебрать все возможные варианты, как он может разбиться. Она сказала, что у меня, вероятно, проблемы с подавленным гневом, на что я ответила: Да неужели? Ты что, блядь, читаешь мысли?

Потом я извинилась, попробовала извиниться. Не зная, что говорить, я процитировала слова Гете из «Поэзии и правды: из моей жизни». Самоубийство – явление человеческой природы, и что бы о нем ни говорили, как бы его ни оценивали, оно у каждого вызывает сострадание и в каждую эпоху должно рассматриваться сызнова. Но пока я говорила, подруга уставилась в свой телефон, демонстративно меня не слушая. Она сильно обиделась. И ее можно было понять. Но мне не хотелось с ней ссориться. Я где-то читала, что домашние животные – отличная нейтральная тема для разговора. Я спросила, есть ли у нее питомцы. Она сказала, что нет, о чем мне должно быть известно. Я рассказала ей о Лефти, собаке, которая была у нас, когда мы жили в Виннипеге. Когда мои дети были маленькими и к ним приходили их друзья, они все играли у нас во дворе, и я время от времени проверяла, все ли у них в порядке, и вот однажды я выглянула в окно и увидела, что они сбились в тесную кучку в углу двора, но вроде как сами этого не замечают и продолжают играть. И знаешь почему? Потому что с ними была Лефти. Она была бордер-колли. Это пастушьи собаки. У них в природе заложено сгонять все стадо в одно место, чтобы было удобнее его охранять. Вот Лефти и оттесняла детишек в угол, то есть делала то, что ей было назначено природой. Все выходило само собой. Она должна пасти стадо, и никак иначе. Теперь ты понимаешь, почему я так злюсь?

Вернувшись домой, я открыла бутылку текилы «Революсьон» и напилась в одиночестве. На этикетке нарисованы два скрещенных револьвера, стволами вверх – прямо в небо, где Бог. Я позвонила подруге и нашептала ей на автоответчик еще одно извинение. Я собиралась сказать, что, как мне кажется, ей хватило бы силы духа покончить с собой. Но я вовремя остановилась и на ходу переделала фразу. Мне кажется, тебе хватило бы силы духа стоять до конца.

Я позвонила Джули, но ее не было дома. Ее сынишка сказал, что она пошла в кино с Джадсоном, а с ним и сестрой сидит бабушка. Передай ей, пожалуйста, что я ее очень люблю, сказала я. И тебя тоже люблю. И твою сестренку. И бабушку. Я люблю вас всех.

19

19

Мама приехала в Торонто, и теперь мы живем в этом доме втроем: я сама, моя мама и моя дочь. Мама приехала пару недель назад и впервые увидела дом поздно вечером, в разгар жуткой грозы. Шел сильный дождь, ветер гнал крупные капли почти горизонтально, небо трещало лиловыми вспышками, молнии били в землю, как летящие ножи. Я припарковала машину на подъездной дорожке. Нора сидела на заднем сиденье с двумя подружками из школы. Мама выбралась из машины и попыталась открыть зонт, но ветер рвал его из рук и не давал развернуться. Мы наблюдали за ней из машины – как она борется с ветром, словно она была мимом, дающим уличное представление. В конце концов мама сдалась, чертыхнулась и подбросила зонт в воздух: пусть его забирает ветер. Зонт взвился вверх, будто «Челленджер», а затем полетел вниз, прямо в голову маме, но она увернулась, и он ударился о машину. Мы тоже вышли наружу и буквально за пару секунд промокли до нитки. Маме все-таки удалось схватить зонт. Она отнесла его ко рву рядом с дорожкой – мерзопакостному, ядовитому, забитому мусором рву, окружавшему заброшенный завод автомобильных запчастей – и зашвырнула его туда со словами: Что за дурацкий балаган?! Как бы подразумевая, что мы дураки, если думаем, будто сумеем укрыться от ярости атмосферных возмущений. Мы смеялись под грозовым ливнем, наблюдая, как бесполезный зонт тонет в иле. Я подумала, что когда-нибудь, но не сегодня, надо будет сказать маме, что мы выбрасываем мусор в синий контейнер, а не в клоаку на заднем дворе. Ах да, я забыла, что ты – ярая сторонница раздельного сбора мусора, скажет она. Ты же знаешь, что весь этот мусор свозят на одну свалку? Переработка отходов – это заговор правительства, чтобы граждане верили, будто они активно спасают Землю, а власть имущие могли и дальше заключать сделки с горнодобывающими компаниями и наживаться вовсю. Наконец мы вошли в дом и обнаружили там Нельсона, который докрашивал потолок в маминой комнате, балансируя на стремянке под грохот рэпа в наушниках, в клубах дурманного дыма от марихуаны.