Чья-то чужая рука, Ганс разоблачен, арестован, обвинен в подрыве боевой мощи и в государственной измене, он думает об Алексе – где Алекс, удалось ли хотя бы ему сбежать, где Алекс?! В следующую секунду он открывает глаза и видит перед собой знакомое лицо. Ганс Альберс. Ганс Шолль медленно приходит в себя, чувствует под собой твердую деревянную скамью, которая стоит в анатомическом лекционном зале, ощущает резкий запах дезинфицирующего средства, чья-то чужая рука мягко держит его за плечо. Он не арестован. И перед ним не известный актер Ганс Альберс, а обычный студент-медик с такими же светлыми волосами и голубыми глазами, но он гораздо моложе и добродушно улыбается.

– Прошу прощения, – повторяет незнакомец, – но лекция закончилась. Вы, должно быть, заснули.

Ганс вытягивает позвоночник, шея затекла, и он все еще чувствует отголоски холодного страха из своего кошмара. Он внимательно смотрит на белобрысого незнакомца и понимает, что знает его! Не из кино, но откуда-то знает!

– Спасибо, – бормочет Ганс, на столе перед ним лежит конспект, который заканчивается на полуслове – толстая карандашная черта проходит через всю страницу: рука соскользнула, когда он задремал. Он снова провел у Алекса всю ночь – провел в беседе и письме, теперь все пойдет быстрее: вторая листовка почти готова.

– Если вы не успели дослушать лекцию до конца – не беда, – говорит белобрысый, – я с удовольствием одолжу вам конспект.

«Он не баварец, – думает Ганс, укладывая тетрадь в сумку, – но и не северный немец. Может, саарец?»

Карандаш, карандаш, он должен быть где-то здесь… Под столом нет. Неужели укатился? Не важно, в любую секунду может прийти сторож, он запрет зал, и тогда они с саарцем окажутся в ловушке…

Они вместе идут к выходу, Ганс никак не придет в себя – от усталости голова кругом… Откуда он его знает? Только у дверей Ганс понимает, что они не представились друг другу.

– Спасибо, что разбудили, герр…

– Граф, – говорит белобрысый. – Вилли Граф.

– Ганс Шолль, – представляется Ганс и хочет протянуть для рукопожатия руку, но под мышкой у него зажата кожаная сумка, и ничего не получается. Вилли Граф смеется:

– Я вас знаю, – говорит он. – И герра Шмореля тоже. Вы мне хорошо запомнились.

– Вы нас знаете? Меня и Шмореля? – переспрашивает Ганс, стараясь не выдать себя.

К этому временем они уже покинули лекционный зал. Если пройти еще немного, то окажешься в атриуме, откуда можно быстро выйти на улицу и затеряться в лабиринте мюнхенских улочек.

Ганс крепко прижимает к себе сумку, хотя внутри нет ничего компрометирующего – только учебное барахло. Да и вообще, почему его спутник должен что-то подозревать?

– Мы служим в одной роте с апреля, – объясняет Вилли Граф, – и я сразу заприметил вас обоих во время учений. Вы… – Он внезапно останавливается, и Ганс снова чувствует руку у себя на плече, однако на этот раз прикосновение не пугает. – Вы часто сбегали, – шепчет Вилли на ухо Гансу, – я видел, как вы перешагивали через забор и возвращались только к перекличке.

Быть может, следует сбросить с плеча чужую руку, начать все отрицать, воскликнуть: «Что вы себе позволяете?!» Или нет, лучше сохранять спокойствие, придать лицу невозмутимый вид, Ганс даже не знает, чего на самом деле хочет от него этот человек.

– Вот как, – говорит Ганс, слегка улыбаясь, – и вы не донесли на нас?

Вилли Граф изумленно округляет глаза:

– Что? Зачем мне было это делать?

Ганс пожимает плечами. Он не знает. Он задал себе этот же вопрос, когда увидел сбегающего Алекса, и тоже не смог придумать ни одной разумной причины донести на него. В эту секунду Ганс понимает, что Вилли Граф – разумный человек. Надо узнать его адрес. Этот Вилли должен услышать о «Белой розе».

Ганс расслабляется и сразу же чувствует, как от усталости конечности снова наливаются свинцовой тяжестью.

– В таком случае я бы хотел выразить вам признательность и за это, – говорит он, – от имени Алекса Шмореля и от себя лично.

– И я вам признателен, – улыбается Вилли.

Не успевает Ганс спросить, о чем речь, как они выходят в атриум, и Вилли Граф растворяется в толпе студентов. Возможно, однажды Ганс еще встретит своего нового знакомого на лекции по философии – он не удивится, если Вилли окажется одним из многочисленных слушателей профессора Хубера. На мгновение Ганс задумывается о том, чтобы пойти на лекцию… Но сейчас он едва стоит на ногах, а вечером еще должен вернуться к Алексу, чтобы продолжить писать антигитлеровские листовки. Ему нужно хотя бы несколько часов поспать.

На улице дождь, холодные капли падают на лицо, не давая заснуть, и, несмотря на головокружение, Гансу кажется, что пошатывается он не слишком заметно. У него еще оставалось немного мелочи. Как же хочется в кои-то веки сесть на трамвай! Но в следующую секунду Ганс замечает на противоположной стороне улицы магазин с канцелярскими товарами. Им с Алексом нужны конверты и бумага. Ганс со вздохом прячет деньги обратно в карман. Усталость может стать серьезной проблемой: он может снова задремать где-нибудь на людях, в худшем случае – даже скажет что-нибудь во сне, и не всегда рядом окажется такой порядочный человек, как Вилли Граф. «Не зря же ты изучаешь медицину», – говорит себе Ганс. Нужно достать какое-нибудь стимулирующее средство, что-то, что попадет прямиком в кровь и будет сильно отличаться от этого бесконечного кофезаменителя. Он улыбается при мысли о том, что вскоре будет бодр и полон сил, как это обычно бывает только весной. Затем переходит улицу и заходит в магазин.

Лето 1942 года

Лето 1942 года

Ганс звонит в дверь Софи, прислушивается и звонит снова. Из квартиры не доносится ни звука. Он смотрит на часы. Неужели он пришел слишком рано? Нет, это Софи сегодня непунктуальна. Будем надеяться, что она не забыла о совместном обеде. Мама прислала ей посылку, полную деликатесов, – отыскала в Ульме многое из того, что трудно найти в Мюнхене. Свежие овощи, сыр, быть может даже мясо – при одной мысли слюнки текут. Будем надеяться, Софи скоро вернется.

По крайней мере снова светит солнце, и сигарета, возможно, немного притупит чувство голода. К тому же Ганс вынужден признать, что Софи очень повезло с ее первой настоящей студенческой комнатой. Находится она в прекрасном месте: неподалеку от Английского сада, где течет ручей Швабингербах и щебечут птицы. Ганс со своим жалким соседским садом – пусть даже с белыми розами! – просто отдыхает.

Он курит, прислонившись к стене дома. Мимо то и дело проходят люди – спешат в университет студенты, неторопливо гуляют мамы с колясками, некоторые прохожие приветствуют Ганса улыбкой. Он улыбается в ответ и мысленно смеется: «Если бы они только знали, если бы только знали!»

Не прошло и двух недель, как он продиктовал Алексу первые строки своей предательской с точки зрения правительства листовки, а всего несколько часов назад он бросил в почтовый ящик последние экземпляры уже четвертой листовки. Во второй и третьей Алекс вписывал куски от себя, однако эта четвертая целиком и полностью принадлежит перу Ганса. «Надо обращаться к верующим, – рассуждал он, – к истинным христианам, их так много, они не могут соглашаться с этим преступным государством. Надо обращаться к верующим!»

Алекс согласился, но добавил, что мало что в этом понимает. Да, он верит в Бога, но остальное не может выразить словами, ему и не надо. Поэтому Алекс снова взялся за техническую сторону работы, а Ганс полностью посвятил себя написанию листовки. Как бы ему хотелось обсудить с кем-нибудь свой текст! Желательно с человеком, разбирающимся в религии, например со стариком-теологом, у которого останавливалась Софи после приезда в Мюнхен. Они с сестрой частенько захаживают к нему. Ганс послал старику все четыре листовки, однако тот, похоже, не намерен об этом распространяться: в прошлое воскресенье во время чаепития он, как обычно, говорил с Гансом и Софи только об основах католического экзистенциализма. Но он наверняка читал листовки, Ганс в этом совершенно уверен, быть может, одна или две формулировки даже показались ему странно знакомыми, и однажды он снова встретит ее в какой-нибудь книге из своей разнообразной коллекции. Ганс не может выразить словами, сколькими знаниям он обязан этому человеку и его библиотеке.

Сигарета докурена, Ганс растирает окурок носком ботинка. Странно, что Софи до сих пор не пришла, обычно она довольно обязательна. Вдруг Ганс чувствует, как внутри поднимается смутный страх. С Софи ничего не могло случиться, он ведь никогда не посылал ей листовки. Ганс предполагал, что кто-нибудь расскажет ей о них, и, вероятно, так оно и произошло. После того судьбоносного вечера у Эйкемайера больших собраний не было, однако теперь Софи в разговоре неоднократно ссылается на различные отрывки из листовок, разумеется, не называя их.

Ганс втайне надеялся, что профессор Хубер упомянет «Белую розу» во время одной из своих лекций или в личной беседе – хотя бы вскользь, хотя бы в виде аллюзии. «Мы должны что-то сделать!» Однако во время лекции Хубер ведет себя как всегда и даже после не говорит ничего особенного, как бы ни старался спровоцировать его Ганс. А еще последние несколько дней ему на пути постоянно попадается Вилли Граф – и в университете, и в городе, они с улыбкой кивают друг другу, иногда обмениваются парочкой слов. Гансу кажется, что с каждой встречей Вилли Граф выглядит чуть серьезнее, чуть задумчивее, но трудно сказать, связано ли это с листовками.