– Многие поначалу видели в Гитлере спасителя, который освободит нас от гнета собственных тиранов, – шепнул Алексу один из врачей. – Тем сильнее был ужас, когда нацисты показали свое истинное лицо.
– А что сопротивление? – шепотом спрашивает Алекс, но русский врач только лукаво усмехается.
И тогда Алекс понимает, что со Сталиным покончено – как и с Гитлером; понимает, что коммунизм и национал-социализм давно побеждены если не в мире, то хотя бы в сознании людей. Каким бы ни был исход войны, Гитлер со Сталиным уже проиграли. Победит народ, прежде всего – русский народ!
Алекс любит разговаривать с врачами, но еще больше – с медсестрами, простыми круглолицыми девушками с густыми косами. Если бы не строгая форма, то ходили бы они, наверное, в широких юбках и пестрых косынках, похожие на юную
Они ненавидят войну, еще и как! И коммунизм ненавидят! Порой они тайком уходят на богослужение, ставят свечку своему святому и молятся о том, чтобы все поскорее закончилось.
– Наш народ умеет терпеть, – с улыбкой говорит одна из медсестер, – в этом наша великая сила.
Большинство девушек не знают, что стало с их родными деревнями, а если и знают, то не хотят об этом рассказывать. Сам Гжатск полностью разрушен. Эти девушки ненавидят Гитлера, ненавидят Сталина, но любят-любят-любят Россию, и, несмотря на все невзгоды, лица их полны жизни. Особенно когда они поют.
– Идите, я не в настроении!
Вилли сидит на кровати, сжимая в руках книгу, которую не читает. Он до сих пор не получил вестей от своей семьи, не знает, как обстоят дела в Саарбрюккене, все его телеграммы остаются без ответа. Алекс опускается перед Вилли на корточки:
– Пойдем. Если хочешь по-настоящему узнать русскую душу, ты должен услышать, как она поет.
– Кто поет? Русская душа? – с некоторой иронией спрашивает Вилли, и Алекс совершенно серьезно кивает. Русская душа для него – святое, и само собой разумеется, что все его друзья должны понимать русскую душу. Только тот, кто ее понимает, может быть его другом.
В этом отношении Ганс – настоящий друг. Он сразу закрыл Достоевского и сейчас с нетерпением стоит у двери. Его не пришлось долго уговаривать, он рад любому отвлечению от повседневной рутины. По какой-то причине Ганса определили в инфекционное отделение, как, впрочем, и Вилли, но больных там пока нет, а если бы и были, то для них все равно нет коек. Только несколько стульев и один стол, сделанные из подручных средств. Этим больных не вылечишь, поэтому одну половину дня Ганс просто плюет в потолок, а другую половину – ставит уколы как заведенный: одно движение, снова и снова. Руки у него в синяках от постоянной сдачи крови. Кровь нужна всегда, много крови. Фронт находится примерно в десяти километрах отсюда, и русские стреляют день и ночь, да еще и авиация летает. И при этом тут все поют, пьют и веселятся. В Варшаве это было отвратительно, но в Гжатске кажется естественным: вместо развлекательных заведений здесь – настоящие народные гуляния, да и как не веселиться, когда вокруг неописуемое буйство красок, незнакомые запахи русской глубинки! По крайней мере, так считает Алекс, ему хочется быть частью русского народа, который даже в страданиях находит счастье жизни, а не немцем, который только и умеет, что превращать жизнь в страдания!
Снаружи доносится звук балалайки и, заглушая вечный грохот войны, звучит девичий голос, высокий и ясный. Мелодия очень печальна, но вместе с тем полна жизни, как и лица русских. Достаточно первых нот, чтобы Вилли передумал, он откладывает книгу и следом за товарищами выходит из бункера – по его словам, ненадолго, послушать одну-две песни…
Все собрались на опушке леса. Не только врачи, медсестры и другие подневольные работники, но и жители Гжатска, те, которые еще остались – женщины, старики, многочисленные дети. «Несмотря на грязную, рваную одежду и на проеденные молью дыры в женских платках, русские выглядят красивее немцев, да и держатся с бóльшим достоинством», – думает Алекс. Бутылка водки ходит по кругу, русский старик без колебаний передает ее чужакам, демонстрируя трогательную беззубую улыбку. Алекс пьет первым, хотя он и без алкоголя уже опьянел, в такую ночь водка кажется шампанским, Ганс и Вилли тоже выпивают и сияющими глазами смотрят на девушку, которая затягивает грустную песню в серебристом свете луны. То, что другим кажется экзотикой, для Алекса – детство. Потом звучат веселые песни, все пляшут и хлопают в такт, все поют, даже Ганс и Вилли, пусть и не знают слов, в хоре все голоса сливаются в единое могучее звучание – и немецкие, и русские.
Этим вечером Алекс счастлив.
Этим вечером война – не более чем барабанный бой, звучащий где-то вдалеке.
Этим вечером Алекс встречает Нелли.
Россия, 1942 год
Россия, 1942 год
Он выбрал ее потому, что из всех присутствующих женщин она выглядела самой русской: лицо широкое и безупречное, как бескрайняя степь, загадочные темные глаза, исхудавшая, как и остальные, однако все равно крепкая. Слабая и сильная одновременно.
Но Алекс заметил все это не сразу.
В тот миг, когда зазвучали первые звуки плясовой песни, он ни о чем не думал и просто схватил ее за руку. Она удивилась, даже немного испугалась, и Алекс, в свою очередь, испугался, что сейчас она влепит ему пощечину. Но девушка решила иначе и пустилась в пляс, рука об руку они с Алексом кружились по кругу, все быстрее и все больше выбиваясь из ритма, подбадриваемые смеющимся Гансом.
Алекс сразу заметил, что девушка трезва – не просто не пьяна, а трезва как стеклышко, что во время танца неотрывно смотрит на него, что выражение ее лица остается отстраненным, хотя движения твердят об обратном. Она моложе, чем кажется на первый взгляд, не старше Софи. Мелкие морщинки вокруг глаз и губ говорят о том, что за свою короткую жизнь она много смеялась, а глубокие морщины на лбу – о том, что волновалась она куда чаще.
Песня подходит к концу, заставляя остановиться, все вокруг бурно хлопают и кричат, но Алекс продолжает держать девушку в объятиях – боится, что упадет, как только ее отпустит, и, возможно, так оно и есть: водка делает свое дело. Девушка не пытается вырваться и смотрит Алексу в глаза, изучает их, как будто надеясь что-то найти. Следующая песня звучит тихо и невыразимо печально, балалайка нежно плачет в ночи, Алекс и русская девушка стоят, крепко прижавшись друг к другу.
– Как тебя зовут? – спрашивает Алекс по-русски.
Девушка одобрительно приподнимает брови.
– У тебя хорошее произношение, – отвечает она.
– Я русский.
– Ты не русский.
– Наполовину русский, – бормочет он, – моя мама была русской, и я родился в России.
– У тебя немецкий акцент, – утверждает девушка.
– Неправда! – возмущается Алекс.
Девушка смеется:
– Правда-правда. Но очень легкий.
Алекс вздыхает. Эту девушку не переспоришь, понимает он и спрашивает снова:
– Как тебя зовут?
Девушка перестает смеяться. Она несколько секунд молчит, словно раздумывая, стоит ли отвечать, потом снова смотрит Алексу в глаза и тихо отвечает:
– Нинель.
– Нина? – переспрашивает Алекс.
Она качает головой:
– Нинель.
– Что это за имя такое?
– Ленин задом наперед, – отвечает девушка и вдруг заливается хохотом, сильно краснея лицом. – Мне не нравится мое имя, – поспешно добавляет она.
– Мне тоже не нравится. Я буду звать тебя Ниночкой.
– Зови меня Нелли. Так меня зовут друзья.
И вот за две русские народные песни они с Нелли стали друзьями.
Нелли работала учительницей здесь, в Гжатске, и работает до сих пор, хотя здание школы разбомбили, а многие из ее бывших учеников заболели, умерли или пропали неизвестно куда. Нелли говорит, что раньше она свято верила в свою профессию и до сих пор немного верит, но уже не по-настоящему. Они перелезают через развалины на месте главной площади Гжатска.
– Вон там была школа, – она показывает туда, где ничего не осталось, – там я и жила.
Сейчас Нелли делит с шестью женщинами крошечную квартирку в разваливающемся доме. Какая-никакая, но крыша над головой. По ее словам, большинство местных жителей – крестьяне или рыбаки. Поэтому ей нравилось здесь жить, поэтому нравилось работать учительницей. Нелли считала, что коммунизм – это свет, который надо нести в провинциальную тьму, ей хотелось вывести людей из нищеты своими речами, образованием и культурой. Она грустно смеется и разводит руками:
– Оглянись вокруг. Не очень-то получилось, да?
Нелли верила в свою профессию, верила в революцию и презирала деревенских бабушек с их распятиями и иконами. Народные обычаи казались ей смешными, и даже песни, прекрасные старинные песни, раньше вызывали у нее только смех. Нелли рассказывает, что прошло много времени, прежде чем она поняла, что большевики сделали с ее родиной. Нищета, преследования, несправедливость… все, против чего коммунизм якобы выступал, все, во что она когда-то верила, оказалось ложью. У нее давно были сомнения, и война только их усилила. Теперь она больше ни во что не верит.