Трауте оказалась единственным человеком, отреагировавшим открыто. В перерыве между двумя лекциями она затащила Ганса в кладовую и показала ему листовку – первую, самую первую листовку, которую Ганс вложил в конверт. Трауте настойчиво спросила, известно ли что-нибудь Гансу, имеет ли он отношение к этой организации. Ганс только пожал плечами и мрачно прошептал, что есть вещи, о которых не следует спрашивать. Потом прошел мимо нее, направляясь к дверям, и чувствовал себя не пойманным, но гордым: Трауте сказала «эта организация».

Вечером того же дня она неожиданно появилась у него на пороге:

– Дай знать, если я могу сделать что-нибудь для… – Трауте немного помолчала и резко выдохнула: – …для «Белой розы».

В эту секунду Гансу захотелось ее расцеловать, захотелось влюбиться в нее заново, однако вместо этого он лишь заговорщически прошептал:

– Почтовые марки.

И захлопнул дверь перед ее носом. Следует поздравить себя за такую сдержанность. В остальном поздравлять себя особо не с чем – Ганс вынужден признать, что в Мюнхене пока ничего не изменилось. Смотрители квартала, эти дворники в униформе, продолжают с важным видом патрулировать улицы, студенты продолжают сидеть на занятиях, бездумно записывая всякий вздор, а из радио продолжают звучать голоса Гитлера, Геббельса и Цары Леандер. «Надо набраться терпения», – говорит себе Ганс, не прошло и двух недель с тех пор, как он продиктовал Алексу первые строки манифеста «Белой розы», надо и дальше сеять семена ясных слов, тогда и пожнешь сопротивление. Ганс поднимает голову к солнцу и снова уверенно улыбается, заслышав знакомые шаги – стук старых ботинок Софи по булыжной мостовой. «Наверное, она задержалась на лекции», – думает Ганс, но потом понимает, что Софи идет со стороны, противоположной университету. Он машет сестре рукой, однако та его даже не видит. Софи идет вперед, не разбирая дороги, небрежно засунув под мышку папку, из которой торчат несколько листов, которые, кажется, вот-вот улетят. Волосы у нее всклокочены. Она сама не своя.

– Ты откуда? – спрашивает Ганс, когда она подходит к входной двери и вместо приветствия сует ему папку, а сама принимается искать в сумочке ключ.

– Я? – спрашивает Софи так, словно речь может идти о тысяче других людей, и, не поднимая глаз, продолжает копаться в сумочке: – Я была у Шурика.

На этот раз она произносит это имя без улыбки.

– У Шурика? Аж с утра? – весело отзывается Ганс. – Можно ли напомнить тебе о женихе, который сейчас на фронте?

Он считает справедливым подтрунивать над Софи из-за ее очевидной влюбленности. В конце концов, Софи всегда упрекала его в ветрености, не давая возможности объясниться. Правда, обычно он разбивал сердца ее подругам, которые потом плакались ей в жилетку, поэтому в некоторой степени ее гнев всегда был понятен.

– Мы просто рисовали, – раздраженно шипит Софи и вставляет в замок наконец-то найденный ключ.

Они молча входят в дом и поднимаются по лестнице, Ганс, который по-прежнему держит в руках папку, идет у Софи за спиной – не смеет догонять, а она даже не оборачивается, чтобы взглянуть на него. Должно быть, утром у Алекса произошло что-то неприятное. Что бы это ни было, Ганс не может себе представить, чтобы Алекс умышленно обидел Софи, но случайно – да, пожалуй. Алекс порой бывает безжалостным в своей честности.

Комната Софи меньше комнаты Ганса, обставлена скудно, но уютно. Ганс сразу же падает на диван, а Софи достает из своего единственного шкафа картонную коробку, а из нее – кочан капусты, большой кусок сыра, немного масла и отбивные, на которые Ганс так надеялся.

– Мог бы и помочь, – ворчит Софи, но Ганс прекрасно понимает, что сегодня не сможет ей угодить, что бы ни сделал, поэтому остается на месте. Через некоторое время Софи с грохотом ставит на стол две тарелки с бутербродами и миску салата – отбивные она, видимо, убрала обратно в коробку назло Гансу. Потом Софи молча садится напротив, скрещивает руки на груди и не шевелится, даже когда Ганс начинает есть – только буравит его взглядом. Софи не приступит к еде, пока он не спросит, в чем дело. Вздохнув, Ганс откладывает надкушенный бутерброд в сторону.

– Что тебе сделал наш Шурик? – спрашивает он примирительным тоном. Вместо ответа Софи лезет в сумочку и достает исписанный от руки листок бумаги: «Нет ничего более недостойного для культурной нации, чем безо всякого сопротивления позволить “править” собой безответственной и предающейся сомнительным влечениям клике властителей…»

– Откуда у тебя… – Ганс тянется к записке, но Софи отдергивает руку.

– Вот что сделал Шурик, – тихо говорит она, уже не сердито, но серьезно. – Сегодня эта записка выпала у него из халата, а он даже не заметил. Я узнала твой почерк, Ганс. Издалека узнала.

Замолчав, Софи наклоняется через весь стол, пока не касается губами его уха.

– «Белая роза» – это вы, – шепчет она. – Ты и Шурик.

И в отличие от Трауте она не столько спрашивает, сколько утверждает, и Ганс не может отмахнуться, не может просто уйти, бросив напоследок дерзкую фразу. Софи знает правду. Нет никакой организации, никакого ордена. «Белая роза» – это они с Шуриком. Ганс кивает. Софи откидывается на спинку стула и, как ни странно, кажется менее напряженной, чем раньше.

– Дай сигарету? – просит она уже обычным голосом. – И спички.

Она поджигает сигарету и делает глубокую затяжку, а потом подносит горящую спичку к записке. Первые слова «Белой розы» сгорают в огне. Тлеющая бумага падает в пепельницу.

– Она могла вас погубить, – говорит Софи.

Ганс не отвечает: зачем оправдываться, они оба знают, что сопротивление – это единственно верное решение, Софи сама сказала об этом тем вечером, когда Ганс написал свою первую листовку.

Софи пристально смотрит на него.

– Она могла вас погубить, – повторяет она, – и, что еще хуже, могла погубить все дело. Дело, в которое мы верим, ради которого трудимся, ради которого живем. Неосторожность Шурика могла все разрушить. Что, если бы записку подобрала не я, а кто-то другой?

– Да кто бы… – отвечает Ганс, но Софи перебивает его:

– В комнате находился еще один человек, старик, который подрабатывает натурщиком. Думаешь, он бы отказался получить от гестапо щедрую награду за разоблачение двух государственных изменников? Не важно, в чьи руки могли попасть ваши записи. Никогда, слышите, никогда не храните рукописные заметки и уж тем более не забывайте их в карманах! Все нужно немедленно уничтожать!

Ганс больше не пытается ничего сказать и виновато смотрит на стол, опустив голову. Он терпеть не может, когда Софи читает ему нотации, и еще больше ненавидит, если она права. Бумага в пепельнице догорела, улики превратились в пепел.

Через некоторое время Ганс поднимает голову и видит, что Софи улыбается. На столе перед ней лежит пачка банкнот.

– Фриц прислал. Я хотела купить копировальный станок, но, думаю, он мне больше не понадобится.

Она со смехом тушит сигарету, берет бутерброд и с удовольствием откусывает кусок.

– Итак, – жуя, говорит она, – как будем действовать дальше? У меня есть немного бумаги, конвертов и марок. И деньги Фрица, конечно. Но со временем нам понадобится больше денег…

Ганс широко улыбается, ощущая прилив чувств, – совсем как в ту ночь, когда он написал первую листовку. Как он защитит свою младшую сестру иначе, чем положив конец войне, и как можно сделать это лучше, чем с ее помощью?

– И соратники, – продолжает Софи, – нам нужны соратники, втроем мы не сможем свергнуть режим. Но многие, многие думают так же, как мы…

Ганс мечтает о том, что «Белая роза» будет и дальше цвести, будет становиться все больше и больше, пока не станет больше, чем война.

Но потом случается иначе.

Потом Ганс и Алекс получают повестки о призыве.

Лето 1942 года

Лето 1942 года

Алекс отпирает дверь сам – Лило давно дала ему запасные ключи.

– В конце концов, Отто ключи больше не пригодятся, – вздохнула она, – а ты приходишь сюда так часто, что тебя можно считать соседом.

Алекс взял ключи, не задумываясь о скрытых значениях этого жеста. С тех пор ключи часто пригождались, например когда он хотел завезти Лило продукты, а ее не было дома. А когда и была, ей не приходилось бежать вниз, чтобы отпереть входную дверь.

Сегодня Лило дома – Алекс с порога слышит веселую музыку граммофона. На лестнице ему попадается уборщица.

– Доброе утро, герр Шморель! Что за махину вы опять принесли фрау Берндль? Вам помочь?

Алекс вздрагивает, еще сильнее прижимая к груди коробку.

– Спасибо, все в порядке, – бормочет он. – Я забежал попрощаться. Завтра я отправляюсь в Россию на военную службу.

Он смотрит на уборщицу так, как будто видит сквозь нее нечто совершенно удивительное. Уборщица лишь недоуменно пожимает плечами и продолжает наводить глянец.

Алекс поднимается мимо нее в квартиру, откуда раздается музыка, не совсем джаз, но что-то близкое, если верить Геббельсу.

Лило стоит возле окна в гостиной, наклоняясь к закинутой на подоконник ноге и напоминая сложенный перочинный ножик. Трудно сказать, слышала ли Лило, как Алекс вошел: она всегда доделывает свои упражнения, ее не останавливает даже воздушная тревога. Алекс ставит коробку на пол и ждет, разглядывая затылок Лило, ее прямые светлые волосы, изящный стан. Она не только художница, но и профессиональная танцовщица, сейчас подрабатывает учителем гимнастики, и Алекс думает, что, наверное, считал бы ее очень красивой, если бы не встретил красавицу Ангелику.