– Мы отошли достаточно далеко, – говорит Вернер через некоторое время и останавливается: – О каком письме речь?

– Суд…

Погрузившись в свои дела, Ганс почти забыл о судебном процессе. Как оказалось, февральский донос секретарши все же имел последствия: отца приговорили к четырем месяцам тюремного заключения. Четыре месяца жизни – такова цена за то, чтобы назвать вещи своими именами. И четыре месяца без работы, потому что никто не знает, как будет существовать бюро налогового аудита и на что будет жить семья. Софи снова придется просить денег у своего Фрица, Трауте уже отправилась в Ульм, чтобы помочь Инге с делами. Трастовым фондом отца временно управляет старый друг семьи Ойген Гриммингер, который готов помочь и материально, однако в общем и целом перспективы кажутся довольно мрачными.

– Мама и тебя попросит написать прошение о помиловании, – объясняет Ганс брату. – Она надеется, что послание от сыновей с фронта будет весомее того, что могли бы написать они с сестрами. Но это неправда. А даже будь правдой, нам тем более нельзя уступать, понимаешь? Нельзя идти ни на какие уступки этому правительству, ни на какие, даже самые незначительные. Да и что мы напишем? Что отец имел в виду что-то другое? Что секретарша неправильно его поняла? Или даже: отец помутился рассудком, потому нес чепуху? Милосердие преступного режима унизительнее любого наказания, и нашему отцу такое унижение понравилось бы меньше всего!

К концу своей речи Ганс начинает говорить громче, чем собирался. Вернер, напротив, хранит полное молчание, и в темноте Ганс не может разобрать выражение его лица. Быть может, это и к лучшему. Вдруг Вернер сочтет такое поведение безответственным? В конце концов, принципы не спасут человека и не прокормят семью, в отличие от нескольких лживых слов с фронта…

Впрочем, ни один из Шоллей никогда так не думал, особенно Вернер. Когда Ганс был восторженным гитлерюгендцем и в свободное время дрался с католиками, Вернер уже обладал критическим складом ума, который многое усложнял – и многое облегчал: Вернер порвал с Гитлером с меньшими сомнениями и горечью, чем Ганс.

– Ну, что скажешь?

Вернер по-прежнему не отвечает, однако в темноте Ганс чувствует, как брат берет его за руку – молчаливое согласие, безмолвное «да».

На ум невольно приходят слова, которые любит повторять Софи: «Надо иметь жесткий ум и мягкое сердце». Ганс бы не удивился, если бы Вернер в эту секунду думал о том же.

Россия, 1942 год

Россия, 1942 год

Великий дождь прошел, и наступила золотая осень, хотя на календаре еще только август. Уже можно представить, насколько рано здесь наступает зима. Алекс знает, что такое русская зима и как плохо к ней подготовлен вермахт. Милые славные девочки снова пойдут собирать пожертвования для фонда «Зимняя помощь», собирать деньги и вещи на благое дело, для наших солдат на фронте! Как будто заработанные кровью и потом деньги, вязаные шапочки и носки когда-нибудь попадут тем, кто в них действительно нуждается. Если бы Гитлер по-настоящему заботился о народе, то с легкостью бы выделил деньги на зимнее обмундирование, однако он предпочитает держать немцев в напряжении, требуя выступать за войну и убеждая, что тем самым они помогают своим отцам, братьям и сыновьям. После наступления зимы вермахт как пить дать будет раздавлен русскими холодами, Алекс не знает, пугает это его или радует, однако в любом случае он изнемогает от нетерпения: скоро все закончится. Ветер уже неприятно похолодал.

– …отец – человек твердый, он выдержит все испытания, которые выпадут на его долю. Я, как никто другой, знаю, что будет нелегко. Быть может, отец придет к Богу да наконец обретет веру…

Ганс идет в нескольких шагах позади Алекса и говорит без умолку, но неразборчиво, вполголоса. Алекс пытается слушать. Правда пытается. Судьба герра Шолля не оставляет его равнодушным. Алекс всегда считал Роберта Шолля замечательным человеком, семья Шоллей вообще замечательная и очень отличается от остальных семей, очень отличается от его собственной, с боязливыми родителями и влиятельными дядями. В любом случае нельзя, чтобы людей арестовывали за несколько необдуманных… нет, правдивых слов. Именно с этим борется «Белая роза». Однако у Алекса не получается сосредоточиться на переживаниях за отца Ганса дольше, чем на несколько минут, – мысли то и дело уносятся вверх, вдаль и прямо на восток, пока Ганс своим бесконечным бормотанием не возвращает их обратно за решетку, в Германию, которая уже давно заключена в тюрьму. Германия, Германия, будущее Германии превыше всего, они рискуют своими головами ради будущего Германии, однако на самом деле будущее человечества находится совсем в другом месте. Алекс смотрит на гордые березы, в их кронах живет дух порабощенного, но не сломленного народа, молодой, свежий русский дух! Весь мир должен погибнуть или стать русским!

Алекс хотел написать об этом Ангели, но написал Лило. Быть может, Лило прочтет между строк то, что нельзя выразить открыто. По крайней мере, Лило попытается, в то время как Ангелика назвала бы его мечтателем. Раньше Алекса бы не задели ее слова, однако сегодня он знает, что это неправда, что его вечная мечта стала реальностью именно здесь, в этом месте! Он вдыхает по-осеннему прохладный воздух и слушает пение птиц.

– Когда именно ты понял, что против? – неожиданно и громко спрашивает Ганс, прерывая свое монотонное бормотание.

– Против чего?

– Ну, всего. Против Гитлера, против национал-социализма, против преступлений государства… Наверняка был момент, когда ты по-настоящему это осознал…

Задумавшись, Алекс вспоминает разговор с отцом, вспоминает объятый пламенем черновик письма и ненавистную клятву Гитлеру. Но это было лишь следствием… следствием чего, собственно? «Русской крови, текущей в моих венах», – сказал бы он прежде. Однако эта русская кровь никогда не мешала ему состоять во всевозможных организациях и группировках этой злодейской партии, и в свое оправдание он может сказать только то, что нигде не был по-настоящему счастлив.

– Вилли всегда был против, – тем временем рассказывает Ганс, – представь, в детстве он вычеркивал из адресной книги всех, кто вступал в гитлерюгенд!

– Нас бы он вычеркнул в первую очередь, – отвечает Алекс.

– Я так ему и сказал, – смеется Ганс, но в следующий миг снова серьезнеет: – Вилли верно истолковал наш разговор в поезде. Он знает многих людей по всей Германии, которые разделяют наши взгляды. «Белая роза» может стать чем-то великим…

– Хорошо, – бормочет Алекс. «Вся Германия» кажется ему такой маленькой, такой незначительной по сравнению с окружающим простором, по сравнению с его бескрайней родиной. Такой далекой. Внезапно Алекс вспоминает ромашку, которую подарила Софи и которую он потерял где-то между Варшавой и Россией.

– Отец всегда был против Гитлера, – продолжает Ганс, – раньше я думал, что из упрямства, но, повзрослев, стал лучше его понимать.

– А ты? – спрашивает Алекс. – С каких пор ты выступаешь против режима?

Некоторое время Ганс задумчиво молчит, а потом отвечает:

– Я думал, что все началось тогда, когда меня арестовали. Или позже, когда я сидел в камере. А может, и раньше. На партийном съезде в Нюрнберге, когда гордо нес флаг со свастикой. Все происходящее вдруг показалось ужасным спектаклем, мерзкой комедией, где мне отведена роль обычного статиста. А может, все было совсем не так. Может, дело в примере, который подавал мне отец. Политические взгляды отца и вера матери – пожалуй, причина в них. От воспитания никуда не денешься, правда?

Алекс думает, что благодаря материнской крови он стал русским наполовину, а благодаря воспитанию няни – полностью, но не говорит этого вслух: Ганс не поймет. «Ты нужен Германии» – всегда одно и то же, но какое отношение имеет к нему Германия?

– Теперь вспомнил, – говорит Алекс. – Ночь длинных ножей! По крайней мере, тогда у меня зародились сомнения.

– Убийство Эрнста Рёма? – изумленно спрашивает Ганс.

Алекс кивает:

– Во всяком случае, я помню, что именно тогда впервые назвал Гитлера тем, кем он есть, а именно – убийцей. Когда человек поступает подобным образом со своими ближайшими друзьями, то все с ним понятно.

– Да, – отвечает Ганс, – но ведь Рём был… – Он запинается, пытаясь подобрать слова: – Рём был… ну… сто семьдесят пятым… предпочитал мужчин…

– Ну и что? – с вызовом спрашивает Алекс.

Они замолкают и молча бредут по глуши, они могли бы брести недели, даже месяцы и все равно бы не пересекли границу страны. Какую-нибудь линию фронта – да, может быть, но какое это теперь имеет значение?

Через некоторое время Ганс нарушает молчание словами:

– Алекс, я хотел…

Но Алекс резко останавливается, и Ганс, идущий немного позади, врезается ему в спину.

– Что случилось? – спрашивает он, но потом и сам видит, что случилось.

Перед Алексом лежит покойник. Всеми покинутый, он давно уже здесь лежит – мягкие ткани полностью разложились, из полуистлевшей одежды выползают жирные черви. Голова находится немного в стороне, и теперь невозможно сказать, отделилась она из-за разложения или ее ударом снесли с плеч. Одной руки тоже нет. От этого человека мало что осталось, разве что теперь уже бесполезная каска с яркой красной звездой.