– Даже в Бога? – спрашивает Алекс.
Нелли качает головой.
– Так нельзя, – испуганно отвечает Алекс, – надо во что-то верить! В конце концов, именно равнодушие все разрушает!
Однако Нелли только смеется и берет его под руку:
– Пойдем, я тебя кое с кем познакомлю.
Она знакомит Алекса со своей соседкой Валей, у которой дырявые шерстяные чулки, и с беззубым рыбаком Дмитрием, а еще с молоденькой Верой, исполняющей народные песни и играющей на балалайке, и, конечно же, со своими маленькими учениками. Куда ни глянь, повсюду играющие дети, между каменными обломками распускаются разноцветные цветы, матери кормят своих малышей прямо на улицах.
– Познакомь меня со своей семьей, – просит Алекс, но Нелли опускает глаза и грустно качает головой.
Вместо этого они идут к военнопленным, заключенным на своей же родине. Немцы заставляют их работать. Андрей, например, ухаживает за лошадьми. Андрей рад познакомиться с настоящим знатоком лошадей, сам он в них почти не разбирается, в прошлой жизни он работал машинистом.
Алекс, в свою очередь, знакомит Нелли с Гансом, у которого много свободного времени, чтобы сопровождать их на прогулках. Алекс находит эти прогулки чуточку утомительными – ему постоянно приходится выступать в роли переводчика. Ганс все хочет знать, но не может поговорить с русскими в своем инфекционном отделении, поэтому Нелли рассказывает ему о жизни в Советском Союзе, а Алекс переводит. Впрочем, Алекса это не раздражает, он очень рад, что Ганс искренне интересуется жизнью в России. Он с удовольствием слушает Нелли во второй раз и переводит историю ее жизни, отречение от политических заблуждений. В этом месте Ганс приходит в сильное волнение.
– Мне это знакомо, – бормочет он, – скажи ей, пожалуйста, что я хорошо знаю, каково это.
Алекс переводит, но Нелли не отвечает. Некоторое время она задумчиво изучает профиль Ганса, а потом дружелюбно кивает.
Еще Ганс несказанно удивлен странным именем Нелли. Назвать русскую девочку «Нинель» – это все равно что назвать немецкую Гитлерина.
– Можешь узнать у нее, – спрашивает он Алекса, – как бы звали по-русски меня?
– Я сам тебе отвечу, – усмехается Алекс. – Йоханнес по-русски – это Иван. Ганс – сокращение от Йоханнеса, а сокращение от Ивана – Ваня. Значит, тебя звали бы Ваней.
– Ваня! – повторяет Нелли. Она могла понять только малую часть разговора, однако этого оказывается достаточно, чтобы она разразилась хохотом: – Немец до мозга костей, а называет себя Ваней!
Алекс не переводит ее слова Гансу: вряд ли их можно считать комплиментом.
Нелли дала новое имя и Алексу.
– Если ты Александр, – говорит она, – тогда друзья должны звать тебя Сашей, это общепринятая уменьшительная форма.
Он качает головой:
– Друзья зовут меня Алекс или Шурик…
– А я буду звать Сашей, – твердо отвечает Нелли.
Почему-то Алексу нравится, что Нелли придумала для него свое прозвище, как некогда Ангели – единственная, кто называл его
Россия, 1942 год
Россия, 1942 год
Ганс чувствует себя самым бесполезным человеком на свете. Он пытается удержать карандаш на указательном пальце, подбрасывает его в воздух и ловит, а потом подбрасывает и роняет, и карандаш с шумом катится по столу. Ганс начинает игру заново, а потом еще раз и еще, пока Вилли не бросает на него укоризненный взгляд поверх книги. С тех пор как Вилли получил известие о том, что его родные живы, он наконец обрел спокойствие и решил посвятить себя учебе, подготовиться к экзаменам – до них далеко как по времени, так и по расстоянию, но здесь все равно нечем заняться.
«Как странно», – думает Ганс, а ведь некогда такие дни казались ему идеальными, он с головой погружался в учебники по медицине или философии. Читать, учиться, все знать – теперь время у Ганса есть, но его мучает внутреннее беспокойство и ощущение, что одних знаний недостаточно. Хочется сделать хоть что-то – например, прогуляться, впитать в себя красоту и прелесть деревни, насладиться простым укладом русской жизни, однако за окном стеной льет дождь, который напрочь отбивает все желание. Однако до чего же стыдно сидеть здесь, в тепле и сухости, когда вокруг столько невыразимых страданий! Ганс почти завидует русским – страдания у них в крови. Уж лучше так, чем просто отмахнуться от несчастья, ведь феникс восстает из пепла, а не из знания о существовании пепла. В великих страданиях рождаются великие дела. Достоевский познал страдания. Гёте – нет. В этом вся беда немецкой культуры. Ганс плохо понимает по-русски, но понял, что тогда сказала Нелли: он – немец до мозга костей.
Эх, вот бы поголодать, хотя бы немного поголодать! Однако система снабжения работает хорошо, Ганс пробыл здесь совсем недолго и уже прибавил в весе – несильно, но он все равно чувствует себя сытым, толстым. Разве не должно быть иначе? Разве это правильно – быть на войне и толстеть, быть на войне и играть с карандашом, знать о великих страданиях и в конце концов ничего не чувствовать? Ему нужно отвлечься.
– Скажи, Вилли, что ты сейчас изучаешь?
Вилли отрывается от книги и отвечает:
– Как вскармливать младенцев.
– Не самая важная тема для военного врача на передовой, – замечает Ганс.
– Надеюсь, однажды мы станем обычными врачами, – шепчет Вилли, и Ганс кивает.
Стать врачом… Когда-то это казалось ему крайне важным. «Спасать жизни» звучало героически, пока во Франции он не увидел, как раненые мрут на операционном столе как мухи. Конечно, то была не вина Ганса – ни один врач не смог бы их спасти. То была вина Гитлера, и в реальности существует только один способ «спасать жизни». Они с Алексом поклялись не допустить кровопролития, однако убийство тирана – это совсем иное.
Ганс снова подбрасывает карандаш, карандаш снова катится по столу, Вилли тихо вздыхает и откладывает книгу в сторону.
Дождь за окном стучит так громко, что выстрелов почти не слышно – или, возможно, уши слишком привыкли к этому звуку. Как бы то ни было, советских солдат нельзя обвинить в том, что они облегчают жизнь врагам. Партизаны продолжают взрывать поезда со снабжением – быть может, даже хорошо, что Ганс запасся жирком. Скоро Хуберту и Алексу прибавится работенки, однако ни работа, ни дождь не мешают Алексу проводить каждую свободную минуту на улице, с Нелли и Валей, с Дмитрием и Андреем. С его людьми. Как несправедливо! Даже если Ганс научится скакать на лошади как казак, пить водку и без остановки горланить русские песни, ему никогда не стать одним из них, он навсегда останется европейцем, «немцем до мозга костей». Возможно, Алекс чувствовал себя так же, когда был в Германии. Странная, даже пугающая мысль.
– Ты всегда хотел стать врачом? – внезапно спрашивает Ганс, обращаясь к Вилли.
Он хочет говорить, не важно с кем, не важно о чем. Никто не может ему помешать, никто его не осудит: главный врач инфекционного отделения срочно уехал, взяв с собой других ассистентов. То, что Ганс с Вилли остались дежурить на станции, – это чистая формальность. Время от времени проводятся проверки, кто-нибудь приходит и орет: мол, у одного не причесаны волосы, а у другого форма не вычищена. Это нелепо, смешно, и все же на днях Ганс расплакался – в довершение унижения. Начальник кричал, Ганс лил слезы, а Вилли, к счастью, делал вид, что ничего не видит. В последнее время Ганс крайне эмоционален, раним, как юная девушка. Например, когда старшие врачи собирают своих подчиненных и читают лекции по медицине, словно находясь в уютной аудитории почтенного университета, настроение Ганса может мгновенно измениться от добродушия до ярости. Теория звучит хорошо и ужасно важно, приправленная множеством латинских терминов, однако на практике врачам не хватает самого необходимого. Хочется кричать, плакать или смеяться в зависимости от обстоятельств. По крайней мере, больничные койки уже прибыли – стоят аккуратными рядами, как сейчас стоят солдаты, которые скоро на них окажутся. Сегодня в палате дежурит одна-единственная русская медсестра. Растянувшись поперек четырех коек, она вяло листает старый журнал с картинками.
– Вообще-то я никогда особо не интересовался медициной, – отвечает Вилли. – Я хотел изучать языки или теологию, но потом медицина показалась мне полезной, учитывая… ситуацию.
– Войну?
Вилли кивает:
– Лучше лечить, чем убивать, верно?
– Ты тоже не сторонник бессмысленных убийств? – спрашивает Ганс, сразу понижая голос. Медсестра не понимает ни слова по-немецки, однако они привыкли к тому, что для особых разговоров существует особый шепот.
– Не сторонник войны и не сторонник политики Гитлера, – шепчет Вилли.
– А когда-нибудь был? – спрашивает Ганс.
– Никогда.
Оглянувшись по сторонам, Вилли лезет в карман своего врачебного халата. Достает сигареты и спички – курить в палатах строго запрещено, однако пустым койкам это не сильно повредит. Ганс следует примеру Вилли, они сидят друг напротив друга и курят, до чего хорошо, до чего успокаивающе занять руки чем-нибудь помимо несчастного карандаша. В отдалении раздается громкий взрыв, медсестра резко садится и замирает, как настороженный зверек, однако уже через мгновение снова впадает в летаргию.