Это была свобода. Любовь к Джеральду стала единственным делом, которым я хотела заниматься: радовать его и беречь наших детей. Без него моя свобода обернулась бы пустотой. Но любить такого человека, как Пикассо, – это противоположность свободе. Она была бы скорее порабощением, а не выбором. Любовь к нему была бы всепоглощающей.
Я думала о Джеральде, обнимавшем меня ночью, и детях, забиравшихся к нам в кровать на рассвете, чтобы разбудить нас, смеясь и хихикая. О тепле их маленьких тел и аромате волос на затылке, выжженных солнцем.
А потом… Пабло ненароком прикасался ко мне, проходя мимо, смотрел на меня и улыбался. Наливал мне бокал вина за ужином и наклонялся так близко, что я ощущала его дыхание на своей шее.
– Спойте песню, которая мне так нравится, – говорил он после ужина. – Тот духовный гимн – «Спуститесь, ангелы, и всколыхните воды».
Мы с Джеральдом исполняли старый негритянский гимн в полной гармонии, наблюдая друг за другом, чтобы не пропустить вдох, не упустить ни единой ноты.
Иногда я видела Анну, которая стояла в дверях; она смотрела и слушала. Пабло тоже ощущал ее присутствие, и их взгляды на мгновение пересекались, прежде чем девушка отступала в темноту, подальше от чужих глаз.
Пабло вместе с Ольгой, Полем и сонной молчаливой матерью оставался в гостинице еще несколько недель, пока Ольга не решила, что им следует отправиться куда-то еще.
Однажды утром я спустилась к завтраку, собираясь взять гренки и кофе с собой на веранду. Джеральд еще спал, а дети завтракали на кухне. Я проснулась от дурных снов, неустанного комариного писка и влажного от жары постельного белья.
Мои дети как раз закончили завтрак; когда я целовала их, от них пахло овсянкой. Они обсуждали, во что будут играть сегодня утром.
– Сначала гимнастика! – напомнила я.
По утрам Джеральд проводил с ними полчаса, показывая, как разводить руки, выполнять наклоны и касаться носков. Он научил их «утиной походке» Чарли Чаплина, помахивая воображаемой тросточкой, теннисным прыжкам со взмахом невидимой ракетки над головой.
– В здоровом теле – здоровый ум! – восклицал он. – Прыгаем! Ноги вместе – ноги врозь!
Я налила себе чашку кофе и отправилась на веранду. Анна остановила меня и предложила устроиться за столиком в отдаленной части сада.
– Он здесь! Эта русская, – прошептала она. – В дурном настроении.
Сама Анна тоже находилась не в лучшем. Меж ее бровей залегла глубокая складка, уголки губ опущены вниз. Повариха постоянно кричала, чтобы она работала проворнее, мельче рубила петрушку, чище мыла полы. Судя по тому, как та гремела кастрюлями на кухне, я догадалась, что Анна уже успела получить от нее утреннюю взбучку.
– Тогда подайте мне завтрак в сад, – попросила я.
– Вам нравится работать здесь, в гостинице? – спросила я Анну, когда она принесла поднос с кофе, гренками и джемом.
Было рано, но уже очень жарко. Солнце казалось огромным желтым шаром, и травы в маленьком саду источали ароматы пряного тимьяна и сладкой лаванды.
Анна резко опустила поднос на столик и посмотрела на меня недоверчиво. Она часто бывала неуклюжей, и я невольно покосилась на ее живот. По-прежнему плоский, как доска.
– Нравится? – повторила она. – Здесь? Резать морковку и убирать чужие тарелки? Вы единственная, кто добр ко мне.
– Тогда почему вы бросили учебу? Судя по книгам, которые я видела, и по вашему интересу к Пабло, вы изучали живопись. Нет, не уходите! Вчера я заметила, как вы читали газету Джеральда со статьей о демонстрациях в Испании. У вас там друзья?
– Нет, – ответила она, но я чувствовала: это ложь.
– Мне вы можете сказать…
Но она повернулась и ускользнула на кухню.
Мне хотелось отправиться следом. Мои дети частенько оказывались в обществе Анны, и я имела право знать, кто она такая. Как она оказалась помощницей на кухне? Эта девушка, которая в свободное время читала Вазари и Овидия, оставляя раскрытые книжки на столах и стульях, словно разбросанных бабочек.
Озадаченная поведением одной женщины, я решила вызвать на откровенный разговор другую. Тайны меня не привлекали. Вероятно, рождение детей отбивает у человека вкус к тайнам. Мир нуждается в ясных ответах и предсказуемости.
Когда я допила кофе, заметила Ольгу на веранде. Перед ней стояла полупустая чашка; она сгорбилась на стуле с абсолютно заброшенным видом. Услышав мои шаги, поспешно выпрямилась, словно вспомнив об осанке танцовщицы, которая иногда выглядела надменной, но на самом деле была результатом ранней сценической подготовки.
– Мне не нравится это место, – сказала она. – Жить в гостинице, постоянно рядом с другими людьми… И он так смотрит на вас!
– Дорогая Ольга! – я опустилась напротив и накрыла ее руку ладонью, тронутая страдальческими нотками в ее голосе. – Ваш муж – художник, он пристально смотрит на все вокруг.
Ольга, с ее смуглой экзотической внешностью и осанкой балерины, была поразительно красивой. На ее фоне моя бледность и светлые волосы выглядели неполноценно.
– Он больше не рисует меня, – сказала Ольга. – И больше не смотрит на меня. Он рисует вас и ту женщину, Лагю.
Мне хотелось утешить ее и сказать: «Уверена, что ваш муж очень любит вас», но вместо этого я молча положила ладонь на ее руку.
– Завтра мы уезжаем, – сообщила Ольга. – Все уже устроено. А теперь я пойду собирать вещи.
Она встала и оттолкнула свой стул, громко процарапавший каменную плитку. Всполошенные птицы ненадолго прекратили пение, но потом снова защебетали.
– Мы будем скучать по вам, – сказала я, но подумала, что скорее буду скучать по Пабло, когда больше не придется сталкиваться с ним на лестнице по пути вниз или наверх, видеть его гуляющим под звездами после позднего ужина, желать ему доброго утра или спокойной ночи за чашкой кофе или когда две руки встречаются на выключателе света в коридоре.
– Джеральд будет скучать по Пабло, – добавила я.
– Что же, мы остановимся недалеко, в Жуан Ле Пен. Это совсем рядом. – Ольга допила свой кофе. – Спасибо! Его женщины редко бывают добры ко мне.
– Я не его женщина! – возразила я.
Она улыбнулась.
* * *
Как обычно, мы провели полчаса на пляже. Ольга завершила сборы и развернула свое полотенце рядом с линией прибоя. Было ветрено, и белые барашки плясали на гребнях набегающих волн, радуя детей. Джеральд и Пабло тихо беседовали, усевшись на песке посередине пляжа, словно переговорщики между двумя враждующими лагерями.
Тогда мое довольство было омрачено тенью – гложущим страхом, что меня будет недостаточно для Джеральда, и после отъезда Пабло он будет несчастным. Мы с Джеральдом были двумя сторонами одной монеты. Иногда, глядя в зеркало, я воображала, что вижу его, а не себя. Мы были неразделимы. Но временами казалось, что, как бы близко мы ни стояли, даже когда обнимали друг друга, между нами оставалось пустое место.
Меня беспокоило, что если мы заблудимся, если собьемся с пути на развилке, то можем больше никогда не найти друг друга. А люди на самом деле сбиваются с пути, и Анна была тому доказательством.
Приближался июль, и, даже несмотря на ветер, жара была удушающей. Я заснула на полотенце, и мне приснилось шиншилловое пальто моей матери, его тяжелый вес на плечах. А потом мать нашла меня и вытряхнула из пальто, ругая своим тихим, бритвенно-острым голосом.
Однако к действительности меня вернул голос Джеральда.
– У тебя обгорели плечи, – сказал он. – Нужно чем-то помазать.
Он поцеловал меня в макушку и вернулся к детям, призывая их готовиться к купанию. Гонория, Беот и Патрик, чья темно-золотистая кожа блестела на светлом песке, громко запротестовали, но Джеральд погнал их по тропинке, ведущей к гостинице.
– Сара, вы красная как рак! – сказала Ольга за столом в тот вечер, впервые обратившись ко мне после завтрака.
Сама она имела цветущий вид в платье из персиковой тафты. Пабло, смуглый красавец в белом холщовом костюме, всем видом излучал самоуверенность и личный успех, постоянно жаждущий большего.
– Неразумно начинать вечер с оскорблений, – заметил Пабло. Судя по резкости его тона, ссора была не за горами.
– Это не оскорбление, – возразила Ольга. – Просто ей нужно заботиться о своей коже.
Пабло направил свой оценивающий взгляд на меня. Он пребывал в скверном настроении: днем получил письмо от парижского друга, где говорилось о плохом приеме его картин на весенней художественной распродаже. Аукционист отпускал шутки насчет кубистских полотен, и многие художники решили покинуть своего галериста – Канвейлера – и перейти под крыло другой галереи.
– Вы тоже собираетесь уйти к Розенбергу? – спросил Джеральд, наливая всем вина.
– Пока нет. Галерея задолжала мне слишком много денег, и если я уйду, то рискую их не увидеть. – Пабло смотрел на меня так пристально, что я начала краснеть. – Перед зеркалом, – пробормотал он. – Я должен нарисовать вас сидящей перед зеркалом.
Он еще не рисовал меня – только делал эскизы. Теперь интересовался, буду ли я позировать.
Ольга встала.
– Я устала, – заявила она и улыбнулась мне, но ее глаза потемнели от ревности и недоверия.