Пабло сделал глоток воды и тоже улыбнулся. Я ощущала в дверях присутствие Анны, наблюдавшей за нами.
– Ты идешь, Пабло? – осведомилась Ольга.
– Попозже.
Она устало кивнула.
– Я тоже устала, – сказала я и оставила Пабло и Джеральда обсуждать галереи и галеристов, так и не ответив на невысказанный вопрос, буду ли позировать.
На следующий день, когда Пикассо уехали, напряжение в гостинице мсье Селла заметно уменьшилось. Воздух словно очистился после грозы. Это было легко и приятно – именно так я и представляла себе наше лето на мысе Антиб.
Но возможности на самом деле скучать по Пабло почти не было. Он ежедневно проводил время на нашем пляже, если не работал в близлежащих студиях. Он снова и снова рисовал меня в блокноте, и когда я ощущала на себе его взгляд, то вспоминала тот невысказанный вопрос. Буду ли я позировать в студии?
Бесполезно думать об истории как о чем-то, что происходит само по себе, в отрыве от остального. Всегда есть события, происходящие на фоне, но иногда он становится основополагающим. Возьмем, к примеру, историю любви. Мы думаем, что первое объятие под луной имеет решающее значение, но так ли это?
На самом деле, тот человек, что смотрит на вас из темного дверного проема, наблюдает за вами, может быть главным персонажем.
О чем-то похожем написал в своем стихотворении Оден[43]: бедный юноша Икар, воск на крыльях которого растаял, падает с неба, но люди на земле этого даже не замечают. Он летит навстречу смерти, но пахарь продолжает пахать, корабль – плыть. Смерти и катастрофы остаются незамеченными. О чем это стихотворение? «О старых мастерах», – думала я. Однажды я прочла его Пабло, но он не принял дух трагедии, а просто сказал: «Думаю, Оден имел в виду Брейгеля[44] или Ван Дейка[45]».
Я грелась на солнце, засыпала под плеск волн, радовалась детским играм, своему браку и удовольствию просыпаться поутру навстречу новому дню в земном раю. Солнечный свет, детский смех, мой муж, готовившийся к дневной работе, к походу в импровизированную студию в сарае рядом с гостиницей, где мог рисовать.
Но мое недовольство становилось все больше, как упрямый росток, пробивавшийся сквозь трещину в скале. Ощущение отсутствия, еще более острое, чем в тот вечер на барже, когда Пабло накинул свой пиджак мне на плечи.
Однажды днем, когда Пабло и Ольга вместе пришли на пляж, жара была подобна одеялу, порой успокаивавшему, порой удушливому, а небо выцвело почти добела. Мы слишком устали от жары даже для разговора.
Звук карандашей Пабло, шуршавших по бумаге, соперничал с цикадами. Я уснула на одеяле с раскрытой на лице книгой и проснулась, когда ощутила на себе его взгляд. Карандаш яростно сновал по бумаге.
– Почему вы носите жемчужные бусы, принимая солнечные ванны, и поворачиваете их на спину, а не на грудь? – спросил он.
Это был вопрос художника: в нем отсутствовала интимная близость друга или любовника. Ему была нужна информация для рисунка, не более того.
– Всегда их ношу. – Я села и протерла глаза. – И поворачиваю их на спину, чтобы сбить с толку дьявола. Он не понимает, прихожу я или ухожу, поэтому не может поймать меня.
На самом деле это была старая ирландская шутка о том, почему мужчина носит кепку задом наперед, которая неизменно смешила Джеральда.
Пабло не стал смеяться. Он кивнул и продолжил рисовать.
– Давайте посмотрим? – сказал Джеральд. Он встал с одеяла и заглянул за плечо Пабло. Солнце было мерцающим золотистым шаром за его плечами.
– Это ты, Сара. Спящая. Как прекрасно!
Благоговение в голосе Джеральда тревожило меня. Одно дело – восхищаться великим художником, но совсем другое – когда дух этого художника нацелился на твою жену. Мне на секунду захотелось, чтобы Джеральд ревновал.
– Дайте посмотреть! – Я встала, отряхнула песок с ног и обернула полотенце вокруг бедер, прежде чем наклониться над другим плечом Пабло.
Он нарисовал меня с тюрбаном на голове и драпировкой, закрывавшей ноги и туловище. Это был благопристойный рисунок, лестный и нежный. Он пробудил во мне дьявольские мысли. Каково было бы позировать для Пабло обнаженной, как Ирен Лагю? Но Ирен, как все знали, была его любовницей – раньше и теперь, время от времени. Вызывающие искорки в его глазах, аромат духов, не принадлежавших Ольге…
Я заставила себя сосредоточиться на рисунке и не обращать внимания на фантомное ощущение табачного запаха от мужского пиджака, наброшенного мне на плечи.
Тем летом стиль Пабло неощутимо изменился. Он постоянно экспериментировал и всегда искал новые способы переосмыслить увиденное. Его рисунки стали напоминать античные скульптуры – те прочные колоннообразные формы, которые поддерживали крыши древнегреческих храмов и украшали древнеримские бани. На его рисунке я частично утратила прежнюю мягкость, склоняясь к античной монументальности, нежели к кубизму.
– Дай посмотреть! – потребовала Ольга. В тот день она пришла на пляж с Полем – возможно, чтобы присматривать за Пабло.
Она посмотрела из-за моего плеча.
– Такое никогда не продать, – фыркнула она. – Бесполезная вещь!
Пабло издал звук, похожий на смех, но им не являвшийся.
– Деньги! Это все, что живопись значит для нее.
Слышала ли его Ольга? Она остановилась в полушаге, темная ткань платья льнула к ее стройным ногам живописными складками.
– Что ты сказал обо мне? – спросила она высоким дрожащим голосом.
Пабло не обратил внимания и продолжил рисовать. Я понурила голову, как виноватый ребенок, хотя именно его реплика заледенила ароматный воздух. Ольга отступила за пределы своей аккуратно проведенной демаркационной линии на пляже.
Я собиралась что-то сказать Пабло, напомнить ему о тяготах Ольги и годах бродяжничества после бегства из России. О том, что она заслужила доброе отношение. Но промолчала.
– Молчите! – велел он потом, когда я вышла из очередной дремоты. Солнце стояло низко, на пляже было тихо. – Сидите неподвижно. Вот так, склонив голову к плечу.
Где Джеральд? И мои дети? Или я забыла, как мы остались одни? Находилась ли моя семья поблизости, пока я сидела и ежилась каждый раз, когда карандаш Пабло прочерчивал очередную линию в этюдном блокноте? Тихие, ласкающие звуки…
Нет ничего более чувственного, чем когда тебя рассматривают, изучают изгибы твоего тела, текстуру кожи, переводя в образ, который одновременно является и не является тобою. В произведение искусства.
– Я возвращаюсь в гостиницу, – сказала я, когда взяла полотенце и недочитанную книгу.
* * *
В тот вечер Ольга и Пабло отужинали с нами по настоянию Джеральда. Где-то посредине трапезы Пабло пролил целый бокал розового вина, которое едва успел распробовать, пока мы с Джеральдом пили от души.
Пабло демонстрировал воздержанность и всегда оставался еще трезвым после того, как его собутыльники переходили от приятной беседы к пьянству. Он ел плотно, но мало, а пил еще меньше. «
Но в тот вечер он пролил вино, оставив на белой скатерти розовое пятно в форме Африки. Пикассо встал, зачарованно глядя на это.
Ольга вскрикнула и выскочила из-за стола, пока вино не успело испачкать ее наряд – кремовое шифоновое платье. Пабло отстраненно посмотрел на жену и вернулся к пристальному изучению пятна, расползавшегося по скатерти.
Я заметила Анну: она стояла в тени дверного проема и глядела на Пабло.
– Джеральд, подвинь тарелки, – сказала я. – Я собираюсь замочить эту скатерть.
Мы быстро убрали посуду, чтобы я могла снять ткань с одной стороны стола, потом – с другой и унести ее.
В кладовой я размешала мыло в воде в большом тазу и запихнула туда скатерть. Услышав шаги за спиной, поняла: это Пабло.
Он остановился недалеко от меня; нас разделяли лишь несколько дюймов. Его зрачки, расширенные в темноте, блуждали по моему лицу, но я знала: он видит не меня, а лишь углы, плоскости и тени. Пикассо первым отступил, повернулся и вышел из комнатушки.
Моя рука непроизвольно потянулась к его плечу, чтобы остановить и позвать обратно. Это было машинальное, чисто рефлекторное движение, лишенное мысли и намерения: призыв одного животного к другому. Но Пабло уже вышел за пределы моей досягаемости. Я испытала такое сильное облегчение, что на секунду закружилась голова. А потом мне едва не стало плохо от разочарования.
Еще одна половица скрипнула с другой стороны кладовки. Мне не нужно было смотреть, чтобы понять: это была Анна. Затем – второй скрип и шуршание ткани, когда она повернулась и скрылась в темноте коридора.
12 Сара
12
Сара
Через два дня Джеральд объявил, что собирается в Венецию.
– Наверное, я не буду рассказывать об этом Пабло, – добавил он. – Разве не там они познакомились с Ольгой? Думаю, он не слишком любит этот город.
Работа Джеральда у Дягилева в Париже не осталась незамеченной. Рольф де Маре, директор Шведского балета, пригласил Джеральда для создания декораций к своей новой постановке «американского» танца, основанного на джазовой музыке. В свою очередь Джеральд убедил Рольфа нанять его друга и выпускника Йеля Коула Портера для создания музыки. Коул находился в Венеции вместе со своей женой Линдой, и мужчины сошлись на том, что Джеральд должен приехать туда для сотрудничества.
– Хочу, чтобы ты присоединилась, – сказал Джеральд. – Не поеду без тебя.