И, наконец, Анна… Ее взгляды прожигали меня насквозь. Лишь при встречах с ней и этим вопрошающим, обеспокоенным взглядом я делала паузы и задумывалась, что я делаю, во что я играю.

Но когда Пабло причесывал меня или проводил кончиками пальцев по моему позвоночнику, вызывая дрожь, я переставала гадать и просто получала удовольствие. Не было ни прошлого, ни будущего – только переживаемые моменты.

* * *

Оставалось два дня до возвращения Джеральда в Антиб ко мне и детям. Телеграммой он сообщил, что они с Коулом достаточно далеко продвинулись в работе над джазовым балетом и теперь могли внести завершающие штрихи без необходимости работать плечом к плечу или взаимной критики. В конце короткого сообщения он добавил «наилучшие пожелания от Линды», словно давая понять, что ожидает вернуться к тому, что было между нами раньше: к любви и определенности.

Линда определенно не могла направить мне свои наилучшие пожелания. Джеральд пошутил в своем духе, намекая на семейное единство.

Я сложила телеграмму и убрала ее в карман блейзера. Два дня. У меня было время на размышление и планирование. Но два дня казались почти целой вечностью, и оставалось надеяться, что все утрясется само собой.

Солнце еще не вполне поднялось над горизонтом, и свежесть в воздухе намекала на скорое окончание лета. Недопитый кофе в чашке быстро остывал. Скоро встанут дети. Позавтракают овсянкой, прежде чем переодеться в купальные костюмы и отправиться на пляж. Они были коричневыми, как зрелые каштаны, округлились от хорошей еды и свежего воздуха, так что один лишь взгляд на них делал мир новым и сияющим. Они были константой за пределами того сложного и запутанного мира, который создавали взрослые вокруг.

Пабло придет на пляж и будет плавать около часа, а потом вернется в студию. А после ланча я присоединюсь к нему там.

Я должна была испытывать озабоченность и предчувствие будущих проблем, но ничего такого не было и в помине. Джеральд возвращался ко мне. Пабло ожидал меня в своей студии, и я приду. Двое разных мужчин, два разных мира. Оставалось гадать, какой выбор станет явным и что будет на это намекать.

– Анна, мистер Мерфи вернется завтра, – сказала я, когда она пришла убрать посуду после завтрака. – Пожалуйста, положите его корреспонденцию на стол и убедитесь, что все его вещи вычищены и сложены.

Она кивнула и о чем-то задумалась. Ее длинная черная коса расплелась, и пряди волос словно парили вокруг бледного лица.

– Вы здоровы? – поинтересовалась я.

– Разумеется, – жестко ответила она. Больше не было ни улыбок, ни прежней теплоты.

Ольга еще несколько недель назад решила, что Анна была беженкой, попавшей в беду, и поэтому она была одна, отчужденная от своей семьи. Должно быть, у нее был неудачный любовный роман. Действительно, Анна прибавила в весе; ее лицо округлилось, фигура стала полнее. Когда она отошла, в ее походке появилась новая размашистая уверенность. Вероятно, она всего лишь нашла себе ухажера в городке – какого-нибудь рыбацкого парня, который не будет возражать, если она переселится к нему.

– Мы все еще друзья, Анна, не так ли? – спросила я, когда она сметала крошки со стола.

Она посмотрела на меня и слабо кивнула, но не улыбнулась.

* * *

Дверь студии была приоткрыта, когда я пришла туда через несколько часов после купания с детьми. Изнутри доносились звуки, но это не были шорохи, бормотание или плеск промываемых кистей, характерные для художника за работой. Это были вздохи, шепот и тихий смех – музыка интимной близости между мужчиной и женщиной.

«Возможно, Ирен вернулась из Парижа», – подумала я. Ревность стеснила мне грудь. «Так скоро», – подумала я. Я знала, что он не сохранит верность мне, но так скоро?

Я помедлила в дверях, желая убежать, но что-то подталкивало вперед. Я никогда не верила, что он останется моим и только моим… но факты сильно отличаются от ожиданий. Так скоро!

Еще один шаг. Дверь скрипнула. Вздохи и смех прекратились, остался лишь безразличный стрекот цикад в послеполуденной жаре. Два, три, четыре шага, и я оказалась в студии, где увидела блестящие бронзовые шишечки на узкой кровати, скомканную белую простыню и мятую подушку, где лежали головы. Два человека сидели и смотрели на меня. Пабло, обнаженный и переполошенный, похожий на сатира с одной из его картин, с влажным от поцелуев ртом. Так ли он выглядел, когда насладился мной, победоносный и утомленный, но уже готовый перейти к следующему объекту своей неистощимой страсти – к следующей женщине?

Анна, сидевшая рядом с ним, прижимала простыню к груди. Упавшие волосы закрывали половину ее лица, так что на меня смотрел лишь один глаз. Я не могла истолковать значение этого взгляда.

Потрясение от увиденного заставило меня отшатнуться, как от удара.

Мы ничего не сказали друг другу. Ситуация не требовала слов; все было совершенно ясно. Я повернулась и выбежала из комнаты. Они не окликнули меня, не последовали за мной, не было объяснений, извинений и даже протестов. Думаю, мне еще никогда в жизни не было так одиноко.

* * *

– Что стряслось, мам? – шестилетняя Гонория подошла к моему стулу за ужином в тот вечер.

– Почему ты думаешь, что со мной что-то случилось, милая?

– Ты даже не попробовала твои любимые артишоки. – Гонория очистила один из них от листьев и обмакнула в майонез, словно показывая мне, как нужно употреблять артишоки.

– Мама не голодна.

– Маме грустно! – Гонория забралась ко мне на колени, и мы немного посидели вместе. Я гладила ее пышные золотистые кудри, а она склонила голову мне на грудь.

– Папа скоро вернется, – сказала она. – Тогда мы снова будем радоваться, правда?

Ее слова вернули меня к реальности. Когда у тебя есть дети, ты больше не можешь жить только ради себя. Ты принадлежишь им.

– А тебе грустно, милая?

– Не-е-ет, – протянула она. – Но мне иногда снится, что ты улетаешь, словно красный воздушный шарик, а я не могу ухватиться за нитку.

– Какой глупый сон! – Я засмеялась, вдыхая нежный солоноватый аромат ее волос.

– Разве? – Она посмотрела на меня так серьезно, что чувство вины поднялось внутри, как пресловутый воздушный шарик, и подкатило к горлу.

Когда дети легли спать, я сидела на веранде одна, стараясь примириться с темнотой ночи и одиночеством. Пабло не посылал мне записок с просьбой прийти к нему, да и, судя по всему, не собирался этого делать. Для него ничего не изменилось. У него осталась его живопись, его женщины. Его свобода. Для него все было так, как и должно быть.

А для меня? Я чувствовала себя опустошенной из-за этой измены и утраты.

– Здесь очень темно. Вам принести фонарь? – тихий голос Анны был исполнен участия. Оказывается, она стояла за моим стулом. Я не слышала, как она пришла.

– Нет, – ответила я. – Свет только привлечет мошкару.

Анна без приглашения опустилась на соседний стул.

– С таким мужчиной дело не в любви, – тихо сказала она. – Я удостоилась чести, когда такой великий художник выбрал меня, захотел рисовать меня и заниматься любовью со мной. Он говорил со мной по-испански, как настоящий друг.

– Как долго? – тупо спросила я. Вероятно, все было не так, и это я увела у нее любовника, а не наоборот.

– Несколько недель. Я как раз собиралась сказать ему, что мы больше не можем встречаться, когда вы вернулись из Венеции и пошли в его студию. Я подумала: «Если она встретит меня с ним, то увидит его таким, какой он есть». Да, я знала, что вы придете в его студию. Но, Сара, этот мужчина не для вас. И не для меня тоже. Он только для себя. А вы можете очень много потерять. Он не любит; он просто использует вас. И что будет с вашими детьми? Неужели вы готовы бросить их ради человека, который вас не любит?

Анна подалась ближе и взяла меня за руки. Она назвала меня Сарой, а не миссис Мерфи. Моя ревность превратилась в гнев и враждебность. «Слишком много измен», – подумала я. Джеральд, а теперь еще Анна и Пабло… Я убрала руки и ледяным тоном произнесла:

– Кто вы такая, чтобы обращаться ко мне подобным образом? Вы не должны сидеть в присутствии гостя, если вас не попросят об этом, Анна. Встаньте.

«Больше не друзья», – прошептала моя совесть.

Анна услышала в моем голосе нарастающий гнев и подчинилась. Смерив меня долгим испытующим взглядом, она присела в шутовском реверансе, вздернула подбородок и ушла.

Той ночью я не могла заснуть. Усталость лишь обостряла мой гнев. Жужжание ночных насекомых, птичий щебет поутру и оранжевый рассвет довели меня до белого каления. Мне казалось, что меня все одурачили. Утром, когда я увидела, как мсье Селла входит в свой кабинет, то немедленно подошла к нему. Я жаждала возмездия. Измена за измену.

– Есть проблема с Анной, – сообщила я, когда аккуратно закрыла за собой дверь.

Он заинтересованно посмотрел на меня, оторвавшись от бухгалтерской книги.

– Расскажите, – предложил он. – Я никогда не доверял ей… Подозрительная девушка.

– Она спала с одним из ваших постояльцев, мсье Селла.

– Это строго запрещено, – произнес он и вскинул брови почти до линии волос.

Как только я сказала эти слова, мне тут же захотелось взять их обратно. Я понимала, какими будут последствия, и внутренне сжалась от стыда.

– Спасибо, мадам Мерфи. Я позабочусь об этом. – Селла захлопнул учетную книгу и нажал на кнопку звонка, соединявшего его кабинет с кухней.