Приветливый, симпатичный Коул нравился мне так же сильно, как Джеральду, и мысль о Венеции была волнующей. Няня могла позаботиться о детях, пока мы будем в отъезде. Почему бы и нет? Только на самом деле мне не хотелось покидать гостиницу, пляж и красоту, ежеминутно окружавшую меня каждый день. Пение цикад, мои дети… и Пабло.
– Коул будет рад тебя увидеть, – добавил Джеральд.
Я собрала вещи и оставила Пабло записку, где сообщала, что мы уезжаем на две недели. Это было короткое извещение – всего пара бесстрастных предложений. Когда я закончила, то добавила маленький рисунок поезда и адресовала конверт Пабло и Ольге – на случай, если Ольга увидит его первой. Спустившись, передала конверт Анне и попросила ее убедиться, что тот будет доставлен на виллу Пабло в Жуан Ле Пен.
– Как пожелаете, – сказала она, не глядя на меня.
– И, пожалуйста, вызовите такси, чтобы отвезти наш багаж на станцию.
– Как долго вас не будет?
– Анна, не огрызайтесь на повариху и не перечьте мсье Селла, и тогда все будет в порядке! И не исчезайте во второй половине дня.
Такое случалось уже несколько раз. Дети хотели перекусить, или повариха бегала из кухни в кладовую, зовя Анну, или мсье Селла хотел о чем-то спросить, но Анны нигде не было. Я предполагала, что она либо ложится вздремнуть в тихом саду, либо нашла себе приятеля в городе.
Однажды Ирен Лагю, чьи кудрявые черные волосы грозовым облаком окружали ее голову, ворвалась на веранду и потребовала сообщить, где Пабло. Мы думали, что он находится в своей студии и рисует ее, поэтому так и сказали. Ирен побагровела от ярости.
– Я не позировала ему уже два дня! – прошипела она сквозь стиснутые зубы.
– Думаю, хорошо, что вы уезжаете, – сказала Анна и положила мой конверт в карман.
Пабло не ответил на сообщение, да я этого и не ожидала. Я просто хотела, чтобы он знал, почему нас некоторое время не будет на пляже, вот и все.
* * *
Я обменяла прозрачную бирюзу Средиземноморья на мутные нефритово-зеленые каналы Венеции, стрекот цикад – на перекличку гондольеров, ароматы сосны и тимьяна – на зловонные венецианские испарения в жаркую погоду.
– Разве это не прекрасно? – кричала Линда, перекрывая фоновый шум и гам: восклицания гондольеров, зазывания торговцев, детский плач и сплетни горничных, выбивающих пыльные коврики на подоконниках.
Наш гондольер направил лодку к причалу арендованной «летней резиденции», и мы с Джеральдом изумленно уставились на это чудо.
Линда сняла одно из самых величественных зданий в городе – белый мраморный дворец под названием Ка Реццонико на Гранд-Канале.
– Он построен в XVIII веке, – похвасталась она, опасно выпрямившись на краю гондолы и придерживая шляпу.
Линда указала на многоколонный фасад, который, по моему мнению, был похож на чрезмерно украшенный свадебный торт. Я уже скучала по нашей выцветшей маленькой гостинице в Антибе…
– Водопровод доказывает это, – добавил Коул, и они с Джеральдом рассмеялись.
Линда смерила его гневным взглядом.
– Это памятник архитектуры! – заявила она, и глубокая складка залегла между безупречно выщипанными и подведенными бровями.
– Но мы работаем над современным балетом! – возразил Коул. Как всегда, он выглядел щеголем: в белом хлопчатобумажном костюме с цветным шарфом, повязанным на шее. – Это может стать проблемой. Допустим, я буду работать над джазовой темой, но тут появится заплесневелый призрак дожа и потребует, чтобы я сочинял для клавесина, а не для кабинетного рояля.
Даже гондольер, едва понимавший по-английски, рассмеялся при этих словах. Мы все засмеялись – кроме Линды.
– Дорогой, даже призрачный дож мог бы помочь тебе, – сказала она. – Ты все равно должен сочинять классическую музыку: оперы и симфонии. То, что люди будут помнить! А кто будет помнить о джазе? Он годится только для мюзик-холлов!
– Сегодняшний джаз завтра может стать классической музыкой, – ответил Коул и послал ей воздушный поцелуй. – Говорят, картины Пикассо – это визуальный джаз, и он вполне согласен с этим. Во всяком случае, с финансовой стороны.
Линда посмотрела на меня и делано закатила глаза, но я знала, что она обожает Коула, несмотря на его предрасположенность к джазу.
Коул тоже знал, что получил: разведенную американку, богатую и честолюбивую. Красивую женщину, которая прекрасно смотрелась рядом с ним и придавала ему ореол респектабельности.
И там была любовь. Просто они не всегда ладили друг с другом.
Они напоминали мне Ольгу и Пабло, которые тоже поженились по любви, но обнаружили растущую несовместимость, ощущение развилки на дороге.
В отличие от меня и Джеральда… Мы были так близки и настолько согласны во всем, что некоторые парижские друзья называли нас Мерфи, как будто мы были одним существом. В каком-то смысле так оно и было.
Глядя на то, как Коул и Джеральд вытаскивают наши чемоданы из гондолы, и рассмеявшись, когда Коул притворился, будто падает в канал, я была рада тому, что приехала сюда с Джеральдом. Рада оставить позади Францию и Пабло. Здесь я не буду просыпаться с воспоминанием о его взглядах, о его соблазнительной требовательности. Между мною и моим мужем не будет дистанции.
– Люблю тебя, – прошептала я ему, когда Коул вручил нам мою шляпную коробку и саквояж с туалетными принадлежностями.
* * *
Представления Линды о летнем отпуске включали ежедневные походы по магазинам: эстампы Каналетто в антикварной лавке на Риальто, дорожные саквояжи ручной работы от кожевенника в Сан-Марко, шелковые рубашки для Коула от Канареджио… Она ориентировалась среди узких извилистых улочек с безошибочным чутьем охотницы за сокровищами.
Чернорубашечники Муссолини были повсюду – черные вороны, дурные знамения грядущих перемен. В основном на них не обращали внимания. Венеция была центром развлечений, а не политики, однако можно было слышать тихие разговоры лавочников и пожилых людей на скамьях: они жаловались на их чванливость и жестокость. Но никто не жаловался громко. Самые могущественные люди в Венеции были сторонниками Муссолини. Он и его богатые дельцы возводили новые особняки и устраивали ежемесячные празднества.
Те, кто заводил речи против Муссолини и набиравшего силу фашистского движения, оказывались на обратной стороне городского благоденствия. Их торговля приходила в упадок; их клиенты были распуганы шайками карманников и бандитов, собиравшихся у входа.
Однажды, когда мы ходили по магазинам Риальто вместе с Линдой, то увидели мясника (судя по его окровавленному кожаному фартуку), окруженного группой чернорубашечников, которые насмехались над ним, толкали и пихали. Чернорубашечники были молодыми здоровяками – пятеро против одного пожилого человека.
Люди в основном проходили мимо, как бы ничего не замечая. Мы с Линдой остановились, и я шагнула вперед, но чья-то рука удержала меня на месте.
– Нет, – сказал голос. – Не вмешивайтесь.
Это был торговец, у которого Линда вчера приобрела дюжину белых лайковых перчаток.
– Они побьют его? – спросила я.
– Возможно. И вас тоже, если попадетесь под руку. – Он сдвинул кепку вперед, чтобы закрыть лицо.
– Но что сделал этот бедняга?
– Отказался повесить портрет Муссолини в своей лавке. Идите домой; здесь вы ничего не сможете сделать.
– Пошли, Сара! – Линда взяла меня за руку. – Он прав. Давай уберемся отсюда!
Ее руки дрожали, и она побледнела под красными пятнами румян на щеках.
Мы вернулись на виллу, поднялись по роскошной широкой лестнице и закрыли за собой тяжелую двустворчатую дверь. До конца дня я мучилась от стыда. Я была американской привилегированной женщиной. Наверное, я могла что-то сделать или сказать, чтобы предотвратить надвигавшееся избиение. Все мы ощущали запах насилия, разлитый в воздухе.
В тот вечер мы отужинали в ресторане под открытым небом; огоньки ламп и свечей красиво отражались в воде Гранд-канала. Гондольеры пели, проплывая мимо. Такой разительный контраст с дневными событиями! Намек на безобразие под внешним налетом цивилизации. Иногда я ощущала присутствие этого скрытого, потаенного, даже иного мира и в Париже. Вывески «только для инвалидов войны» напоминали: хотя Великая война закончилась, никто не мог обещать, что продолжения не будет.
Линда не упоминала о дневном происшествии. Я понимала, что ей хотелось поддерживать нейтральный и беззаботный разговор о следующем оперном сезоне в Ла Скала, но все-таки рассказала Джеральду и Коулу о мяснике, чернорубашечниках и продавце перчаток, который велел нам не вмешиваться и возвращаться домой.
– Он был прав, – сказал Коул после долгого раздумья, нарушив легкий тон застольной беседы.
– Да, он был прав, – согласился Джеральд. – Вы могли пострадать. Полагаю, такое часто случается после хаоса войны; люди хотят безопасности, возвращения к подобию нормальной жизни. Поэтому они дают авторитарным лидерам возможность выдвинуться вперед и прийти к власти. Италия и Германия уже содрогаются перед Муссолини и Гитлером, его немецким имитатором. В России правит Сталин. Думаю, следующей будет Испания: там уже начинаются мятежи и беспорядки.
Джеральд накрыл мою руку своей и осторожно сжал. Старый жест утешения: