– Я арендую эту комнату, – сказала я.
– Хорошо, – ответила мадам Роза. – С питанием? Моя повариха готовит лучшее кассуле[51] в Антибе. И на какое время?
– На неделю, – задумчиво ответила я. – Возможно, дольше.
– Вы задержитесь дольше, – предсказала мадам Роза. – Я вижу это по глазам. Приехали в отпуск?
– Да, – сказала я, слишком уставшая, чтобы раскрывать правду о цели своего приезда.
Мы с Элен сошлись на простом плане: если спустя две недели не появятся незнакомые люди, которые будут спрашивать обо мне, то будем считать, что вернуться домой будет безопасно. Она не могла знать, нагрянут ли они снова ко мне в квартиру, но могла следить за офисом Рида. Он согласился сообщать Элен, если случатся новые визиты. Я надеялась, что к моему возвращению допросы профессора перед сенатской комиссией закончатся, и они перейдут к другой жертве, либо – что гораздо лучше – наконец поймут, что приносят больше вреда, чем пользы для демократии.
Всегда оставалась вероятность, что они разыскивают меня, чтобы я дала свидетельские показания против Гриппи, а не защищала собственную невиновность. Однако если он назвал имена – мое и других студентов, то последствия будут скорыми… либо их вообще не будет.
Все это нельзя было обсуждать на досуге, тем более с мадам Розой, которая напоминала мне пожилых женщин, в жаркую погоду сидевших на табуретках во внутреннем дворе нашего дома и сплетничавших друг с другом. Я также не была готова неформально обсуждать с кем-либо мои планы на встречу с Пикассо или мое намерение о том, как поступить с прахом матери. У меня не было никакого графика для решения этих вопросов. В физическом и эмоциональном смысле я находилась на незнакомой территории и, наверное, только начинала понимать, почему люди хранят секреты: если громко говорить о некоторых вещах, это может закрыть доступ к определенным решениям и возможностям. А другие детали лучше скрывать просто потому, что они опасны.
Уютная комната в доме мадам Розы напомнила мне отель Бреннана. Здесь тоже пахло лавандовыми саше, лежавшими в бельевом шкафу, застарелым дымом и пылью, оставшейся от курильщиков, и уголков, куда нельзя было дотянуться щеткой пылесоса. Мадам Роза принесла мне кучу чистых полотенец и поставила бутылку воды на ночной столик. Когда она закрыла за собой дверь, я в изнеможении опустилась на кровать и несколько часов проспала без сновидений.
Когда я проснулась, полумесяц висел в квадрате неба за оконной рамой. Снизу доносился тихий гул разговоров внутри пансиона и на улице за окном, стрекот цикад, исполнявших нежную вечернюю перкуссию. Воздух был теплым, ласковым и даже вдалеке от побережья имел привкус соли.
Потом до меня донесся терпкий и пряный аромат вечернего бриза, и воспоминания потоком хлынули в сознание: старинные, бесформенные воспоминания о том, как я сидела на коленях у матери и такой же запах щекотал мои ноздри.
Она привозила меня сюда, когда я была младенцем! Я была уверена в этом.
Осознание заставило меня потрясенно выпрямиться на кровати. Почему мы приезжали сюда? И почему она никогда не упоминала об этом впоследствии, сделала это частью секретов, в окружении которых мы жили? Я чувствовала себя человеком, которому предложили изучить незнакомую комнату с повязкой на глазах. Я могла лишь продвигаться вперед, надеясь обрести ясность, отыскать правду о жизни моей матери.
Вдруг заурчало в животе. Я проспала ланч и обед, так что успела проголодаться. Ванная и туалет находились дальше по коридору, а поскольку я занимала единственную комнату наверху, они были полностью в моем распоряжении. Я приняла прохладный душ, надела свежую блузку и юбку, собрала влажные волосы в узел на затылке и спустилась вниз.
– О, наша американка проснулась! – Мадам курила на передней веранде, и кончик ее сигареты выписывал оранжевые дуги в темноте. – Хорошо выспались, да?
– Очень хорошо.
Теперь, когда я была внимательнее, чем при первой встрече, то обратила внимание, что она была старше, чем я предполагала: около семидесяти, если не больше. Ее волосы были выкрашены в невероятный красно-рыжий цвет, и она использовала ярко-алую помаду, рисуя ею контур в форме сердечка и игнорируя естественные очертания своих губ. Ее выщипанные брови поднимались высокими дугами. Она выглядела как женщина, которая нашла свой стиль много лет назад, в феминистскую эпоху, и с тех пор придерживалась его. Ее внешность нельзя было назвать неприятной. В сущности, она обладала ностальгическим очарованием, помогавшим мне чувствовать себя непринужденно.
– Проголодались? – спросила она. – Обед давно закончился, но я оставила кое-что для вас в духовке. Подождите здесь. Я принесу вам тарелку и немного вина.
Мы уселись на веранде. Был теплый осенний вечер. Я с удовольствием ела жареную треску с оливками, зеленым горошком и чесночной подливкой, пока мадам Роза при небольшом понукании с моей стороны рассказала историю о том, как приехала в Южную Францию из Парижа и почему осталась здесь. У нее был любовник – многие ее истории начинались с любовников, – и она последовала за ним в Антиб, где он пытался найти работу шеф-поваром. Но он пережаривал мясо, а его заварной крем сворачивался в несъедобную массу. Оказавшись здесь, она поняла, что любит Миди больше, чем мужчину, поэтому осталась, а он вернулся в Париж.
– Это было в 1922 году, и я до сих пор здесь, – сказала она, закурив новую сигарету. – Сначала приходилось нелегко. Здесь почти нечем было заняться; просто маленький городок, где все знают всех. Несколько мелких гостиниц с коротким сезоном, рыбацкие лодки и безумные русские эмигранты, которые вцеплялись в любую работу, которую только могли найти. Я тоже пыталась. Горничная, повариха, гувернантка – перепробовала все. Боюсь, без особого успеха.
Она рассмеялась и тут же закашлялась от сигаретного дыма. Я решила, что хлопать ее по спине будет чрезмерной фамильярностью, и подождала, пока кашель не прекратится.
– Конечно, были и другие мужчины, – сказала она и подмигнула мне. – Я вышла замуж и вот так сумела обзавестись собственной маленькой гостиницей. Здесь был дом его матери, а когда она умерла, мы открыли комнаты для посетителей. Мы были одним из первых пансионов в Антибе. Кроме нас были только сравнительно большие отели – несколько штук, ближе к океану. Мы дружили с мсье Селла. Он содержал гостиницу, розовую, как роза, рядом с пляжем Гару. Иногда он направлял к нам постояльцев – людей, которые не могли позволить себе остановиться в его гостинице. Так что мы поживали неплохо. А потом мой муж умер.
Гару, пляж Сары… И гостиница Селла, где останавливалась ее семья… А также Пикассо и моя мать.
– Вы знакомы с мсье Селла?
– Да, конечно. Здесь все его знают!
– А вы помните американку по имени Сара Мерфи? Она была здесь в 1923 году вместе с мужем и детьми.
– Мерфи? Нет, не помню.
– Тогда была еще горничная…
– В той гостинице было много горничных, – перебила мадам Роза. – Большинство из них не задерживались надолго. – Она помолчала, докуривая сигарету. – Грустно быть одной в таком возрасте, поэтому я много болтаю. А вы как, замужняя женщина? – спросила она и раздавила окурок туфлей.
Я не ответила, разочарованная тем, что мадам Роза не помнила Сару или мою мать. Быть так близко, но оказаться далеко…
– Нет? Возможно… – она не закончила фразу.
– Предполагалось, что я выйду замуж на Рождество.
– Я редко так разговариваю с незнакомыми людьми, – продолжала мадам Роза. – Но мне нравится ваше лицо. Невесты обычно так не хмурятся, когда говорят о предстоящей свадьбе.
– Думаю, вы правы.
Я закончила ужин и отодвинула тарелку. Ночь была такой темной, какой никогда не бывала в Нью-Йорке – не считая войны, когда мы плотно закрывали занавески, а уличные фонари не включали из-за опасности воздушных налетов. Но эта темнота имела совершенно иное качество по сравнению с той, во время войны: она была бархатистой и успокаивающей, а не зловещей. Я откинулась на скрипучем плетеном стуле и задышала полной грудью.
– Будьте осторожны, – сказала мадам Роза. – Вы можете кончить, как я, и остаться здесь. Моя подруга, художница Ирен, всегда говорит, что хочет остаться. Ей здесь очень нравится, но через несколько дней она все равно возвращается в Париж, к своему мужу и к живописи.
Имя Ирен нередко встречается во Франции. Но мне было нечего терять, поэтому я выпрямила спину и наклонилась к мадам Розе, чтобы она могла слышать мои тихие слова. Теперь в пансионе стало шумно, люди смеялись и разговаривали в комнате рядом с верандой.
– Это случайно не Ирен Лагю?
– Вы знаете ее? Да, это она.
Радость от этой удачи заставила меня пожалеть о плотном ужине. Мне стало нехорошо.
– Так ее звали до замужества, – сказала мадам Роза. – Теперь ее уже много лет зовут мадам Кадена. Ее муж – известный врач. Она вышла за него в 1923 году, сразу же после того, как мы с Пьером открыли наш пансион. Она приехала сюда вскоре после медового месяца, чтобы отдохнуть.