– Это хороший материал, – признал он. – Но тебе нужно оформить его. Или хотя бы получить подтверждение художника насчет твоих предпосылок о том, кого он рисовал в 1923 году, кем были его натурщицы. Сара Мерфи. Ирен Лагю. Ты также упомянула горничную из отеля.
– Как? – снова спросила я. – У меня нет денег на поездку. А если бы и были, нет никаких гарантий, что Пикассо согласится со мной говорить. Правда, вы знаете это и так.
Принесли напитки. Тишина, повисшая между нами, становилась все более зловещей. В моей жизни закрывались двери: моя помолвка с Уильямом, моя работа для журнала… И ощущение растерянности снова охватило меня, как в тот вечер несколько недель назад, когда я сделала слишком много неправильных поворотов по пути к Саре Мерфи.
– Знаю, – согласился Рид. – Но статья выглядит незавершенной. Я пока не могу ее принять.
Рид снова закурил, и огонек его дорогой серебряной зажигалки «Данхилл» вспыхнул в сумраке, как маленький факел. Он раскрыл папку.
– Давайте вместе пройдемся по материалу.
Одна из дверей снова приоткрылась, и щель была достаточно широкой, чтобы лучик надежды мог проникнуть внутрь. Рид подвинулся ближе, и мы вместе разобрали статью страницу за страницей.
Он сделал множество пометок на полях, и пока объяснял свои вопросы и поправки, я обнаружила, что скорее соглашаюсь, чем противоречу ему. Это была первая большая статья, которую я написала для него, и он впервые лично отредактировал мою работу, вместо того чтобы передать ее куда-то ниже по служебной лестнице. Он был хорошим редактором. Я понимала возможности, которые он предлагал, и видела слабости так же, как видел их он. Понимала, что если бы я проработала большую часть его аргументов, то статья получилась бы более сильной и содержательной.
И он был прав: мне нужно побеседовать с Пикассо. Благодаря Саре я имела его адрес. Но как добраться туда? Как убедить его встретиться со мной? Я поежилась, подумав, что могу попросить собственного отца о встрече со мной.
Когда мы закончили разбор, Рид вернулся к помеченным страницам, протянул их мне и занял прежнее место за столиком напротив.
– Произошло кое-что еще. На прошлой неделе в офис пришли некие люди, задававшие вопросы о тебе, – сказал Рид с озабоченным видом.
– Надеюсь, это был не Уильям. Мне жаль, что он позвонил в ваш офис. Я просила его этого не делать.
Я выпрямила спину. Извинения нужно приносить с достоинством, иначе они будут выглядеть как признак слабости.
– Этого больше не случится, – заверила я.
– Ты имеешь в виду того парня из юридической конторы? Он твой жених, верно? Да, мы говорили и об этом. Но я сейчас о других людях, имевших при себе жетоны ФБР. Они спрашивали, являешься ли ты Аланой Олсен, которая была студенткой профессора Сэмюэля Гриппи.
Действительно ли в такие моменты сердце замирает – или это только кажется? Я сделала глубокий вдох и заставила себя дышать, потому что голова закружилась от страха.
– Я сказал им, что понятия не имею, – продолжал Рид. – Сказал, что мы встречались только раз и я ничего о тебе не знаю, не считая того, что ты отлично пишешь, судя по предыдущим работам. Что ты, возможно, будешь постоянным автором «Современного искусства», но это еще предстоит решить.
Похвала Рида немного воодушевила. Он вроде бы стал относиться ко мне теплее, и я надеялась, что он увидел мой потенциал, поэтому и изменил свое мнение.
– Послушайте… – Он наконец докурил трубку и выбил угольки в пепельницу. – Я не знаю, во что вы ввязывались в студенчестве. И не хочу знать. Но если у вас неприятности с ФБР, это ставит журнал в неприятное положение. Я не могу нанять коммунистку.
Он говорил очень тихо, почти шепотом, поскольку бар быстро наполнялся и нас могли подслушать.
– Я не коммунистка. Я была знакома с некоторыми коммунистами, и отдельные профессора имели похожие убеждения. Но я… – Как это сформулировать? Большей частью я оставалась в стороне и не принимала участия в первомайских празднествах, не помогала распространять литературу. Моя мать и Уильям настаивали на этом. – Я стояла в пикете у ресторана, поддерживающего расовую сегрегацию, – тихо продолжила я. – Участвовала в маршах, но не более того. Я лишь выступала за равные права для всех американцев.
– Поверю вам на слово. Но если вы не хотите подвергнуться допросу и предстать перед комиссией, то, думаю, вам следует взять неофициальный отпуск и на несколько недель уехать из города.
– Полагаю, вы не собираетесь дать мне аванс, – сказала я.
Рид рассмеялся, но негромко и добродушно.
– Хорошая попытка, но нет. Пока все не уляжется, пока ваша статья не будет закончена и принята, мы не имеем официальных рабочих взаимоотношений. И не говорите мне, куда собираетесь уехать. Я не хочу лгать, если они вернутся в офис и начнут задавать новые вопросы. Но я слышал, что Канны – очень приятное место. Кажется, это недалеко от того городка, где живет Пикассо?
Рид подал знак официанту, который принес счет. Он заплатил за нас обоих и встал, взяв свои шляпу и зонтик.
– Дайте мне десять минут, чтобы не показалось, будто мы сообщники.
Выражение моего лица вызвало у него улыбку.
– Шутка, – сказал он.
Итак, у Дэвида Рида имелось чувство юмора. Отмечено, хотя и неуместно в данных обстоятельствах.
Хотя он и пошутил, я все равно подождала еще десять минут, вспоминая наш разговор и делая пометки насчет статьи. Я цеплялась за эту работу – мой спасательный плот в бурном море, стараясь не думать о людях из ФБР. Я осознала, что Рид не закончил наш разговор. Мы не поговорили об Уильяме, о его деловых отношениях с «Современным искусством» и о том, что это могло значить для меня. Впрочем, это уже не имело значения. Я знала, что не выйду за него замуж; а возможно, и всегда знала. Это было желание моей матери, но не мое. И хотя я была на нее похожа, многое не имело к ней отношения.
В тот вечер я сидела в своей квартире – бывшей квартире моей матери, – накрывшись одеялом на видавшем виды диване, и думала в темноте. Меня снедало беспокойство. По телевизору я видела слушания в комиссии Маккарти; видела, как люди – профессора, драматурги, учителя – подвергались давлению и запугиванию, чтобы они выглядели виноватыми, даже если были невиновны. Как их ближних осуждали только из-за родства с ними. Под угрозой была не только моя карьера, но, возможно, и карьера Элен. А Уильям? Последнее, что ему было нужно, – это быть обвиненным в симпатии к коммунистам только из-за связи со мной, потому что я была студенткой профессора Гриппи и участвовала в маршах против расизма и сегрегации.
Я свернулась в клубок. Моя мать очень гордилась этим диваном со стильной черно-белой обивкой и обтекаемой модернистской формой. Это была первая вещь, которую она смогла купить новой, а не подержанной. В первые послевоенные годы – до того, как болезнь и уход за ней опустошили наши банковские счета, – она добавила другую мебель: кофейный столик из светлой древесины с полкой для журналов, настольную лампу с длинным гибким стержнем, коврик в оттенках кремового и серого цветов. Все в современном стиле, соответствовавшем ее намерению отказаться от прошлого.
Она подвела черту между «тогда» и «теперь», между опасностью и безопасностью. Анна-Мартина убежала от прошлого и не оглядывалась. Или нет? Если история Сары была верной, проводила ли Марти долгие часы, вспоминая о бывшем любовнике? Раньше я думала, что Пикассо был ее любимчиком из-за живописи. Но, возможно, существовали и другие причины. Может быть, когда она поняла, что умирает, то пересмотрела свой полный разрыв с прошлым. Оставила ли она эту газетную вырезку, эту хлебную крошку, лично для меня?
«Нужно больше информации», – сказал Дэвид Рид. Неофициальный отпуск. Одно решение для двух проблем: я стану «недоступной». Меня не смогут допросить, так как не будут знать, где меня найти. Я слышала, как люди пользовались словом «
Я отправлюсь во Францию. Найду Пикассо и поговорю с ним. Неважно, что это казалось невозможным: это нужно сделать. Вероятно, я также смогу найти Ирен Лагю и побеседовать с ней; начать другую статью для «Современного искусства» – о недооцененных женщинах-художницах двадцатых годов. Потом я уговорю Рида опубликовать и ее, несмотря на первоначальное равнодушие. Это тоже нужно сделать.
Но как? Мой банковский счет почти опустел, и у меня не было ценных вещей. Нет, не так… Мать оставила мне автомобиль. Я могла бы продать ее «Фольксваген», и, наверное, тогда у меня будет достаточно денег для поездки туда и обратно.
Я никогда не рассматривала продажу автомобиля, потому что он принадлежал ей и был одной из немногих вещей, которые от нее остались, не считая мебели и коробки с шарфами. Когда я сидела в машине, то могла представить ее рядом. Иногда мне казалось, что я все еще ощущаю аромат ее духов. И, по ее словам, она любила этот автомобиль, поскольку теперь ей больше не придется ездить на поезде. Теперь эти слова приобрели новый смысл.