Во второй половине дня я послала Элен телеграмму, в которой сообщала о своем местонахождении и названии пансиона, где остановилась, чтобы оставаться на связи. Нью-Йорк казался очень далеким, городом на другом конце света, а я находилась во Франции и занималась тем, от чего предостерегала меня мать: заглядывала в прошлое.

«Но и в будущее», – мысленно возразила я себе. Будущее могло вырасти из единственного интервью с Пабло Пикассо, который… не хотел разговаривать с журналистами. Но я была убеждена, что он станет говорить со мной. Я найду способ! Это тоже вернуло меня к мыслям о Джеке, который вручил мне цветы для Сары, и эти цветы открыли дверцу к ее воспоминаниям, пробудили в ней желание беседовать со мной.

Вторую телеграмму я отправила Уильяму. Мы не встречались после того вечера в ресторане, когда он отказался забрать обручальное кольцо и разорвать нашу помолвку. «Пока во Франции, – написала я. – Поговорим, когда вернусь». Пожевав кончик карандаша, я задумалась. «Не ношу твое кольцо», – добавила я.

Вернувшись в маленький пансион мадам Розы несколько часов спустя, уставшая и обгоревшая на солнце без шляпы, я обнаружила, что к моей двери была прикреплена записка. Уильям не пожалел времени и денег на трансатлантический телефонный звонок.

Этот жест тронул меня глубже, чем все остальное, сделанное им: больше, чем букеты роз на мой день рождения, ужины в дорогих ресторанах или огромный бриллиант на моем обручальном кольце. Он хотел узнать, все ли в порядке. Хотел, чтобы я знала: ему меня не хватает.

Наша ссора, моя неверность – все это отошло на задний план, и он снова стал моим Уильямом, щедрым и всепрощающим. Я испытывала благодарность. И понимала, что этого недостаточно.

Я пообедала в пансионе ради того, чтобы порадовать мадам Розу, искренне желавшую, чтобы я оценила мастерство ее поварихи, но и ради того, чтобы увидеть других ее клиентов. Нужно было отвлечься, поскольку завтрашний день был чрезвычайно важен для меня. Завтра я попытаюсь встретиться с Пабло Пикассо. С великим художником! И, возможно, любовником моей матери.

В тот вечер в столовой мадам Розы собралась полная компания. Здесь были две английские дамы в возрасте от пятидесяти до шестидесяти лет, приехавшие посмотреть на романскую церковь и старинные греческие стены городка; супружеская пара из Парижа, чей врач рекомендовал морской воздух для здоровья мужа; торговец из Филадельфии, приехавший в Антиб, чтобы убедить владельцев гранд-отелей в абсолютной необходимости приобрести у него американскую фаянсовую посуду.

Когда я вошла в маленькую столовую, они посмотрели на меня и пробормотали тихие приветствия, прежде чем вернуться к уже начатому разговору. Мари, служанка мадам Розы, налила суп в мою миску и положила рогалик на хлебную тарелку.

– Но, мсье, у нас во Франции делают замечательную посуду! – сказала парижанка, вскинув тонкие брови. – Зачем нам ваша продукция?

Торговец усмехнулся.

– Наша посуда гораздо дешевле, – ответил он. – И ее не так просто разбить. Гостиницы не нуждаются в антикварном качестве, – обратился он ко всем остальным. – Им нужно хорошее стандартное качество.

Как только речь зашла о деньгах, американские дамы решили, что беседу нужно направить в более возвышенное русло.

– Я слышала, что неподалеку отсюда живет Пикассо, – сказала та, что носила волосы завязанными в узел. Ее спутница оформила прическу в виде массы седых локонов.

– Вся эта странная современная живопись… – сказала ее спутница, понемногу отхлебывавшая из суповой ложки. – Никогда не понимала ее! Лучше дайте мне Моне или Ренуара. Когда смотришь на их полотна, то хотя бы знаешь, что видишь.

Мадам Роза, сидевшая во главе стола, подмигнула мне над бокалом вина. Для такого случая она облачилась в длинное платье с расшитым бусинами подолом, который производил звук тихого стука дождя по крыше, когда она двигалась. Между переменами блюд она вставляла сигареты в изящный мундштук из слоновой кости и выдувала колечки дыма.

Парижанин покраснел.

– Но мы должны жить в своем времени, а не в каком-то еще! – возразил он, явно тронутый этими словами. – Зачем смотреть на картины, созданные для людей, которые жили много лет назад?

Это был аргумент моей матери, и я сразу же почувствовала к нему симпатию.

– Разве не в этом заключается смысл музеев? – сказала американка, которая начала разговор. – Видеть историю, испытывать то, что видели и ощущали другие люди.

– Музеи… Склады! – сказала парижанка, приглаживая свои уже причесанные черные волосы вокруг узкого лица. – Все это очень хорошо, но нам нужно уделять внимание живым художникам, а не мертвым.

– Этот Пикассо! – фыркнул торговец, явно раздраженный тем, что разговор свернул в сторону от дальнейшей рекламы его посуды. – Парень, который рисует носы на лбу!

Мадам Роза рассмеялась.

– Да, тот самый, – согласилась она.

Она была хорошей хозяйкой и не стала осаживать клиента. Но когда принесли яблочный пирог с кремом, дала ему самую маленькую порцию. Я гадала, мог ли Джек прибегать к такому роду возмездия для раздражительных клиентов в своем отеле. Скажем, один ломтик бекона за завтраком вместо двух…

– Что тут смешного, мадемуазель? – спросила парижанка, поскольку я рассмеялась при виде мстительных порций мадам Розы. – Вы из Нью-Йорка? Вы знаете о галерее Розенберга?

– Я провела много времени в этой галерее, – ответила я. – Мы часто ходили туда с мамой.

– Преступно, что война и немецкое вторжение заставили мсье Розенберга переехать в Нью-Йорк, – сказала парижанка. – Так много преступлений… Итак, вы знакомы с работами Пикассо? Каково ваше впечатление?

– Я хорошо знакома с его работами. Он гений.

Простое утверждение, за которым скрывалось многое. То, что я собиралась заставить его встретиться со мной. То, что он был любовником моей матери. То, что он мог быть моим отцом. «Не вполне застольная беседа», – подумала я.

– У него плохая репутация, – произнес торговец. – Жестокое обращение с женщинами.

– Как и у многих художников. Кстати, и у банкиров или водопроводчиков, – парировал парижанин, жена которого опустила глаза и принялась за яблочный пирог.

– Картины Пикассо могут казаться очень дерзкими, потому что он был бесстрашным, – обратилась я к торговцу. – Но он также мог быть очень нежным и даже традиционным. Вам нужно посмотреть на его ранние работы. Например, «Первое причастие», которое было написано, когда он еще жил в Барселоне. Даже вам это понравится!

– Раз уж вы американка, что вы думаете о сенаторе Маккарти? – спросил парижанин. – О том, кто охотится на коммунистов и их друзей? Вы живете в странной стране – возможно, не такой свободной, как многие говорят…

– Здесь мы обсуждаем такие вещи открыто, – согласилась его жена. – Здесь не опасно говорить о политике.

– Некоторые могут не согласиться с подобным утверждением, – сказала одна из англичанок. Она ничего не добавила, но ее взгляд приобрел отсутствующее выражение, и мне было интересно, о чем она думает, кого вспоминает.

– Пикассо не скрывает своих коммунистических убеждений, – сказала мадам Роза. – С начала войны, когда нужно было выбирать между фашизмом и коммунизмом.

– Я согласна, что люди должны свободно обсуждать свои убеждения, – сказала я. – И жить в соответствии со своими идеалами.

Но я не добавила, что стала одной из тех, кого подручные Маккарти хотели допросить.

20 Алана

20

Алана

Ранним утром, омытая ярко-желтым светом, уже обещавшим полуденную жару, я всмотрелась в зеркало – в отражение незнакомки, которая была мною. Она отвечала мне скептическим вопросительным взглядом, но ее руки дрожали так сильно, что она едва смогла застегнуть блузку.

«Valor[53]», – услышала я шепот моей матери. Это было ее ответом на жизненные трудности.

«Представь отношение Пабло Пикассо к этой ситуации, – приказала я себе. – Ты не можешь подойти к нему и сказать: “Привет! Я вроде бы твоя дочь. Твоя американская дочь. Помнишь ту горничную из гостиницы?” Тогда он решит, что я чего-то хочу. Наверное, денег. Но мне была нужна правда о секретах моей матери.

В глазах незнакомки в зеркале читалось предостережение. Мать точно так же глядела на меня, когда считала, что я иду на слишком большой риск: гуляю одна поздним вечером или отказываюсь от работы со стабильным доходом ради подработки в качестве автора, пишущего об искусстве. «Ты здесь не для конфронтации с человеком, который может оказаться или не оказаться твоим отцом, – предупреждала женщина в зеркале. – Ты здесь для того, чтобы взять интервью у самого знаменитого художника двадцатого века, поскольку это нужно для завершения твоей статьи и получения работы в журнале».

Но в глубине души я хотела сказать ему одно слово: «отец». Думаю, это первобытное желание. Детям нужно знать такие вещи. Но я уже не ребенок! Скоро мне будет тридцать. Всю жизнь я знала Пабло Пикассо как великого художника – основную фигуру большинства моих исследований живописи. Но не более того.