Она хотела получить прощение от дочери женщины, которую предала, и со временем это произойдет. Но сейчас я испытывала обиду и страх, который пережила моя мать после этого предательства. Сначала это должно уйти на покой.

Затем я послала вторую открытку – Джеку. Здесь было труднее придумать надпись. Одна ночь – все, что у нас было. Но она изменила траекторию моей жизни. «Скучаю по тебе», – написала я. Поймет ли он, как много на самом деле означают эти слова?

Париж ожидал меня за пределами вокзала, но я чересчур устала и слишком сосредоточилась на цели этой поездки, чтобы отвлекаться на городские зрелища. «Потом, – пообещала я себе. – После разговора с Пабло Пикассо».

Если я смогу побеседовать с ним. Если он откроет дверь. Но даже если так и будет, кого он увидит – незнакомку или дочь Анны? Вспомнит ли он?

19 Алана

19

Алана

Воздух меняется, когда вы оказываетесь в Миди, то есть в Южной Франции. Он становится мягким и благоуханным.

Ранним утром я проснулась южнее Лиона, разбуженная ароматом цветов и трав. Было тепло. Даже в конце октября солнце светило так ярко, что тени выделялись четкими силуэтами на фоне мятых подушек и журналов, разбросанных на полу поезда.

Я провела ночь, сидя в отделении второго класса «Голубого поезда». Золоченые вагоны и ужины из пяти блюд, подаваемые в первом классе, были не для меня. У меня затекла шея, руки онемели от сна в неудобной позе. Другие пассажиры зашевелились, зевая и потягиваясь, распаковывая сумки с термосами кофе и вощеные пакеты с бутербродами. Дети хныкали, маленькие собачки иногда разражались визгливым тявканьем.

Я никогда не просыпалась под шум неугомонных требовательных детей, и эти звуки меня поразили. Но при этом они были не более неприятными, чем писк птенцов, зовущих свою мать.

Однажды, когда я была маленькой, голубка устроила гнездо на моем подоконнике, в потаенном углу за горшками герани. Когда оно было закончено, я наблюдала, как птица высиживает два красивых яичка, а потом кормит вылупившихся птенцов. Я целый месяц не отваживалась открыть окно и просыпалась под чарующий писк крошечных голубей, требовавших завтрака.

Моя мать, наблюдавшая вместе со мной, привлекала меня к себе, пока мы сидели на кровати. «Она сделает что угодно ради их безопасности, – сказала она. – Это хорошая мать».

«Хорошая мать, хорошая мать», – кликали колеса на стыках шпал.

Вскоре воздух снова наполнился едкими городскими запахами – поезд проезжал через суматошный порт Марселя, города моряков, торговцев и всего, что им сопутствовало: высоких зданий, закопченных складов, рабочих в кожаных фартуках и прохожих на железнодорожном вокзале.

Поезд сделал несколько остановок, прежде чем продолжить путь в Антиб, отделенный от Валлариса короткой поездкой на автобусе. Пикассо жил в Антибе, но его студия находилась в Валларисе, и я думала, что лучше будет застать его за работой, чем дома. Моя мать, приехавшая из Испании, выглядывала в окошко похожего поезда и видела те же оливковые рощи, цветочные луга и лодки, скользившие по невероятно голубым водам.

Во время войны здесь была вишистская Франция, неоккупированная немцами и находившаяся под управлением маршала Филиппа Петена – коллаборациониста, который следовал нацистскому плану по превращению Франции в антисемитскую, консервативную, фундаменталистскую страну. «Петен и сенатор Маккарти могли бы многое обсудить друг с другом, – подумала я. – У них много общего». После войны Петен был осужден за измену и приговорен к смерти, но де Голль заменил приговор на пожизненное заключение. Старорежимный генерал умер дряхлым безумцем в тюремной крепости на маленьком острове в Атлантическом океане.

Моя мать прочитала смертный приговор в «Нью-Йорк таймс» и оставила газету раскрытой на этой странице для меня. «Этот человек был из тех, кто хочет, чтобы все выглядели и думали одинаково, – сказала она. – Такие как он уничтожили авангардизм во Франции. Кроме Пикассо. Никто не может уничтожить Пикассо».

В истории Сары моя мать опиралась на личный опыт, а не на мнение. В мои студенческие годы, когда я знакомилась с творчеством Пикассо и изучала его работы, моя мать ни разу не упомянула о своем знакомстве с ним. Она с теплотой отзывалась о художнике, но не признавала свою связь с ним. Он был частью прошлого, от которого она сбежала.

Ранним вечером я приехала в Антиб – старинный город, основанный еще греческими мореплавателями, как сообщалось в маленьком путеводителе, с фиговыми деревьями, клумбами артишоков и мощеными улицами. После греков пришли римляне, а потом – средневековые архитекторы, построившие башни и замки в романском стиле. Впоследствии Наполеон проходил по этим узким улицам. Его высокорожденная мать, обедневшая после революции, стирала его белье в местной реке.

На другой стороне залива находилась Ницца. Два города смотрели друг на друга как приветливые старинные друзья или заклятые враги – в зависимости от политики того или иного времени. Залив назывался Бухтой Ангелов, потому что имел форму развернутых крыльев. Ангельских крыльев. О какой песне упоминала Сара? «Спуститесь, ангелы, и всколыхните воды».

Женщина из информационного бюро на Лионском вокзале предупредила меня, что найти жилье в Валларисе будет трудно.

– Это всего лишь поселок, – сказала она. – Там живут горшечники и ремесленники с семьями. Большинство из них теперь работает в студии керамики у Пикассо. Поэтому вам лучше остановиться в Антибе. Вместе с другими американцами, – услышала я ее шепот, когда отходила от окошка.

Она была права. Теперь, после войны, в Антибе было полно американцев, приезжавших насладиться солнцем, пляжами, ресторанами и пройти по стопам греков, римлян и Наполеона.

Наверное, из своей переписки с Пабло и другими французскими друзьями Сара знала, что сонный рыбацкий поселок двадцатых годов превратился в оживленный курортный город в пятидесятых. Маленькое укромное место, где она была счастлива с мужем и детьми, исчезло безвозвратно, и вместе с ним пропала еще одна ниточка, связывавшая ее с умершими сыновьями. Мои чувства были такими же острыми, как у Сары. Часы, проведенные в ее обществе, дали мне лучшее представление о прошлом, чем любые слова моей матери, и вместе с этим представлением пришла мимолетная скорбь по утраченному. «Моя мать старалась защитить меня от этой печали, когда настаивала на том, чтобы я всегда была обращена в будущее», – подумала я.

Крошечный песчаный пляж, который Джеральд расчистил граблями, теперь необыкновенно расширился и был усеян полотенцами, бутылочками с лосьоном от загара и экземплярами журнала «Лук», принесенными вместе с багажом. Маленький берег, наполненный криками чаек и смехом трех маленьких детей – четырех, если добавить Поля, сына Пикассо, – теперь был наполнен перекличкой незнакомых людей.

Я решила найти маленькую гостиницу или пансион как можно дальше от дорогих отелей на передней линии пляжа. Цена будет более приемлемой, и меня не будут окружать голоса американцев, часто говоривших по-французски еще хуже меня и спрашивавших, как пройти к бастиону Сан-Андре, садам на вилле Туре и маяку, расположенному в центре маленького полуострова Антиб.

Я нашла пансион мадам Розы поздним утром после двухчасовой разведки вслепую, когда то и дело сворачивала не туда по узким улочкам, волоча за собой чемодан. Его порекомендовал мне мужчина из журнального киоска возле железнодорожной станции, когда я осведомилась насчет недорогой гостиницы. Ее дом, стоявший посреди пальмовой рощи на вершине пологого холма, был небольшим строением с абрикосовыми стенами. Ручной попугай восседал на насесте у парадной двери и приветствовал меня клекочущим возгласом «Vos chaussures! Vos chaussures![50]» – требованием снять обувь перед входом. Я была только благодарна за это: мои ноги покрылись свежими мозолями.

Я встала, ожидая в дверном проеме, и мадам Роза поспешила навстречу из коридора; ее ярко-рыжие волосы развевались вслед за ней, как знамя. Она находилась в определенном возрасте, который французы называют бальзаковским, и ее узловатые пальцы были усеяны старческими пигментными пятнами, однако она без труда подняла мой чемодан.

– Не обращайте внимания на эту грубую птицу, – сказала она. Я едва разбирала ее местный диалект французского, и, увидев мою растерянность, она перешла на английский. – Попугай достался мне от японского друга. Раньше он часто приезжал, но после войны это прекратилось, и я оставила птицу у себя.

– Говорят, попугаи живут очень долго.

Мадам Роза рассмеялась.

– Он еще и меня переживет! – согласилась она. – Возможно, тогда вы возьмете его с собой.

В пансионе было четыре комнаты для посетителей, и я заняла последнюю, которая еще пустовала, – в мансарде, где, должно быть, раньше жила служанка. Но комната была чистой, кровать – мягкой, белье пахло лавандой, а солнечный свет струился в окно с выцветшей занавеской из голубого тюля. Солнце было таким жарким, что когда его лучи коснулись меня, то показалось, словно блузку только что сняли с гладильной доски. Мне мельком вспомнилась мать, которая гладила мою школьную форму рано утром и спрашивала у меня названия главных мировых рек, пока работала.