Я знала этот шрам и ощупывала его детскими пальцами, когда она выдумывала разные истории о том, как получила его. И в конце каждой истории повторяла, что прошлое не имеет значения, важно лишь настоящее и будущее.

– Выходит, когда полицейские избили ее и того парня, она поняла, что должна покинуть Испанию… Она не могла вернуться в университет или к своей семье. Некоторых ее друзей арестовали и увезли, и она боялась, что заберут и ее.

Пикассо отломил кусочек хлеба и положил в рот.

– Да, – сказал он. – Вы очень похожи на нее. Так бы она выглядела, если бы была старше.

«Спроси, сколько мне лет, – подумала я. – Спроси!» Но он так и не спросил.

– Вероятно, семья отреклась от нее из-за бесчестья дочери, сбежавшей из дома. В те дни дочерям из хороших семей нельзя было даже отправиться за покупками без сопровождения брата или гувернантки. Она сказала мне, что понадобился почти год, чтобы отец разрешил ей изучать живопись в университете вместо учебы с домашним педагогом. Она устроила голодовку, как иногда поступают заключенные, поэтому ее отец в конце концов уступил.

– Она училась, присоединилась к студенческому движению и уехала из Барселоны, – сказала я. – Тем летом она работала во французском отеле. В Антибе, в гостинице мсье Селла. Там вы и познакомились с ней. Сара Мерфи рассказала мне о том лете.

– О чем еще рассказала Сара? – нотки опасения вернулись, и он пристальнее вгляделся в мое лицо, пытаясь понять, что я знаю или не знаю.

– О многом. Она уделила мне много времени.

Он рассмеялся, как будто признавая поражение.

– По-моему, как бы это сказать… Думаю, Сара не имеет склонности к сплетням.

– Но она находилась в разговорчивом настроении.

Между его бровями снова залегла глубокая складка.

– Тогда вы уже знаете все, что вам нужно знать, если не более того. Мы оба знаем.

Не вполне так.

– Я знаю, почему моя мать уехала из Антиба, – сказала я. – Сара рассказала и об этом.

Он отодвинул свою тарелку и сделал еще один глоток.

– Так почему?

– Сара видела ее в студии. Вместе с вами. Она была рассержена и сильно ревновала. Поэтому она рассказала мсье Селла о том, что видела, и Анну уволили.

– Значит, дело было во мне…

Услышала ли я удовлетворение в его голосе? Эгоизм любовника, который всегда хочет быть причиной, находиться в центре внимания?

– Думаю, скорее это было нечто между Сарой и моей матерью, – сказала я. – Предательство.

Он ненадолго задумался над моими словами.

– Вы здесь для того, чтобы поговорить об искусстве, – наконец сказал он. – Давайте начнем.

Вот так Анна перестала быть темой нашего разговора. Ее проигнорировали в той же манере, как это произошло с Жаклин полчаса назад. Я кое-что узнала, но недостаточно. Слишком многое оставалось в тени, прислонясь к дверному косяку и наблюдая за нами.

22 Алана

22

Алана

Я открыла блокнот.

– Давайте начнем. Вы родились в Малаге в 1881 году. В каком месяце? – Я уже знала это, но это был вступительный вопрос, подводка к интервью.

– В октябре. И моим первым словом был «карандаш». Я был практически мертворожденным, вы знали об этом? Ни плача, ни движения, пока мой дядя не прикоснулся ко мне кончиком сигары; вот тогда я завопил. Мой дед родился таким же. У нас это семейная черта.

Пикассо заткнул пробкой бутылку воды и убрал ее в корзину, расчищая рабочий стол.

Раньше я не слышала об этом. Эта была новая деталь, которая заставит Рида сделать особую пометку: прославленный художник, известный своей бурной деятельностью, оказывается, родился неподвижным.

– Это правда? – спросила я.

Он сердито посмотрел на меня.

– Все, что я говорю и делаю, – правда. Особенно мои картины.

Выждав секунду, я сказала:

– Я родилась в Нью-Йорке, в апреле 1924 года.

– И каким было ваше первое слово?

Он не обратил внимания на дату, но я заронила зерно сомнения.

– «Мама». Расскажите о вашем детстве.

Мы беседовали целый час. Пикассо рассказал мне о своих первых уроках рисования под руководством отца, о голубях на площади, которым кидал хлебные крошки, о ранних переездах туда и обратно между Испанией и Парижем, прежде чем он приобрел известность, о люде в умывальнике его первой студии в Бато-Лавур на Монмартре, о друзьях – Апполинере, Гри и Лео Стайне, который познакомил его со своей сестрой Гертрудой… Он рассказал о кубистской картине «Авиньонские девицы», положившей начало так называемому современному искусству, и о собственной реакции на этот исходный пункт движения авангардизма. Это композиция из пяти обнаженных женщин в разных позах и в двухмерной проекции с опасными остроугольными формами. Их лица бесстрастны и похожи на маски. Это одно из самых ранних – возможно, первое – произведений искусства, вдохновленных африканской традиционной живописью. А поскольку африканское искусство стало предметом восхищения, люди начали пересматривать свое отношение к создателям первобытного искусства из древних народов, которым в Америке отказывали в обслуживании за стойками кафе и сажали на задние места в автобусах. К тем, в защиту прав которых устраивал демонстрации профессор Гриппи. С помощью своей живописи Пикассо способствовал началу движения за гражданские права за десятилетия до его расцвета.

– Для меня эта ранняя живопись была чем-то вроде экзорцизма, – сказал он. – Способом избавления от прошлого – его правил – и академических требований. Матисса это раздражало. Хороший признак, вам не кажется? Он считал, что я потешаюсь над модернистским движением. Ха!

Пикассо сделал выразительный и пренебрежительный жест.

Как и у многих людей, сталкивающихся со старостью, его воспоминания были обращены к самым ранним годам, когда все было возможным, а не к последним, когда все тропы были нанесены на карты. Но мне особенно хотелось услышать воспоминания об одном годе.

– Расскажите о том лете в Антибе, – попросила я. – В своей статье я хочу сосредоточиться на этом времени. Думаю, о нем писали редко.

– Я провел много летних сезонов в Антибе и на юге Франции в целом. А теперь остаюсь здесь и зимой. Не люблю парижскую зиму – здешний свет гораздо лучше.

– Тысяча девятьсот двадцать третий год. Вы рисовали и писали много пляжных пейзажей, мужчин и женщин в неоклассическом стиле. И думаю, тогда вы работали над картиной под названием «Влюбленные».

– После войны… Ее еще называли Великой войной. Кубизм умер, потому что выглядел слишком по-немецки. Он напоминал людям не о том, о чем они забыли, а о том, что мы не хотели видеть или рисовать. Гнев. Поэтому да – неоклассицизм, хотя это неточное название. Определения похожи на коробки, которые нужно ломать.

Он отошел от стола и встал перед лучом света, который привлек его внимание. Провел рукой через пылинки, оставляя узор среди них. Я смотрела, держа открытый блокнот на коленях. Внезапно он повернулся, взял меня за руку и потащил к другому рабочему столу с готовыми образцами.

– Посмотрите! – сказал он. – Вот что вам нужно делать. Смотрите! Вы слишком много говорите, просите меня слишком много говорить. Что вы думаете?

Он выбрал сосуд с нарисованным женским лицом: огромные черные глаза и ресницы, которые, как лучи, расходились в разные стороны, словно на детском рисунке солнца.

Мой французский не дотягивал до нужного уровня, и я старалась найти прилагательные для описания мощи предмета, который он держал в руках. Я старалась, но на ум приходили только школьные слова.

– Сила, – сказала я. – Древнее. Современное. И то, и другое. Одна женщина и все женщины.

– Да, – он кивнул с довольным видом. – А это?

Пикассо прошел через студию, выбирая один предмет за другим и спрашивая, что я вижу. Он предлагал описывать первую реакцию, а не думать. Иногда его голос был добрым, иногда – нетерпеливым из-за моей медлительности.

– Искусство не для мозга, – сказал он. – Оно для чувств и сновидений. Думаю, сегодня ночью вы хорошо выспитесь. А они, – он широко взмахнул рукой, – предназначены для того, чтобы у каждого был свой материал для сновидений, для напоминания о забытых вещах. Чтобы находить то, что утрачено. Это не игрушки для богачей.

Это утверждение было лицемерным: богатые коллекционеры раскупали керамику Пикассо сразу же после того, как она выставлялась на продажу, и он знал об этом. Но я понимала, что он имеет в виду. Это были не картины, которые можно было повесить на стены; эти вещи нужно было использовать. Я подумала о сосуде, который он показал мне раньше, – о примитивной маске женского лица, – и попыталась представить его на столе среди драгоценного севрского фарфора XVIII века и хрустальных бокалов. Ничего не вышло! Кто бы ни пробовал воспользоваться этим сосудом по назначению, ему пришлось бы пересмотреть множество своих взглядов. Эта керамика, как и большинство работ Пикассо, тоже имела революционный характер.

Но в студии было кое-что еще, привлекшее мое внимание, – маленькая деревянная лошадка ручной работы с отломанным ухом и кончиком хвоста – следами многолетних детских игр. Я видела ее на фото, полученном от Сары. Он хранил ее все эти годы.

– А это? – Я взяла лошадку.

– Игрушка. Сара выбрала ее для украшения стола, когда у нее не было цветов. – Он выдержал паузу. – Ваша мать, Анна, любила эту игрушку. Возьмите ее. Я собирался подарить ее ей, но у меня не было такой возможности. Заберите ее и сохраните для ваших детей.