– Чувствую, придется накачать Джеймса седативными лекарствами, чтобы удержать в постели, – вместо приветствия пожаловалась она, неловко меня приобнимая.

Сили до сих пор стеснялась проявить свою любовь и нежность – по всей вероятности, догадываясь, что я не знаю, как на это отвечать. Мы медленно устанавливали более теплые, доверительные отношения, ограничиваясь пока короткими объятиями при встрече.

– Он вознамерился поиграть в гольф! – Сили явно не выспалась. Глаза покраснели, а под ними появились синяки. – Господи, дай мне сил! Натали и Олли на втором этаже, пытаются его накормить.

– Кажется, весь город уже в курсе?.. – отметив, что коридор заполнен разнообразными букетами и корзинами с цветами, догадалась я.

– В холодильнике скопилась дюжина кастрюль с угощениями от соседей, а в шкафчике – столько же булок с корицей, если не больше. Пекарная бригада поработала на славу.

Я улыбнулась. Пекарная бригада – удивительно подходящее название!

– К сожалению, Джеймс от всего воротит нос. Может, ты сама ему что-то приготовишь? Думаю, твою стряпню он съест, чтобы тебя не обидеть. Видишь, иногда я способна на хитрость, Анна-Кейт.

– Ладно, – пообещала я. А еще заварю для него лекарственного чая. Хуже точно не будет. – Как сегодня Натали?

– Мила с Джеймсом, но со мной – вспыльчива и раздражительна. Ей очень больно.

Как и всем нам. Я кивнула.

– Ты пока иди к нему. А я пристрою в холодильник еще пару кастрюль и присоединюсь к вам.

Я поднялась по устланной ковром лестнице на второй этаж. Уже в коридоре до меня долетел голосок Олли: судя по всему, малышка играла с трактором.

– Боже мой, Натали Джейн, сейчас я задам тебе хорошую взбучку! И не посмотрю, что ты уже взрослая! – донеслись из комнаты слова дока.

– Ничего, я потерплю. Главное – чтобы ты поел, – отозвалась Натали. – Давай, это же твое любимое!

Я заглянула в спальню. Док сидел в кровати с балдахином, по изножью которой Олли возила трактор. Рядом с постелью на стуле устроилась Натали с тарелкой красной фасоли и риса.

Заметив меня, док предупредил:

– Только не говори, что тоже что-то принесла. Если притащила сюда еду, то уходи и возвращайся без нее.

– Никакой еды. – Я продемонстрировала раскрытые ладони. – Видишь?

– Пливет-пливет! Анкей! – Олли уже научилась помахивать ладошкой, а не всей ручкой, от плеча, и я скучала по ее прежней манере здороваться.

Я тоже ей помахала.

– Привет, Олли.

Натали отложила тарелку на прикроватную тумбочку и встала.

– Пойдем, Олли. Нам пора.

От ее чужого, отстраненного взгляда заныло сердце.

– Натали, не надо…

– Уже уходишь, дочка? – Сили вошла в комнату и остановилась рядом со мной. – Ты ведь только пришла.

– Мы позже зайдем, – сквозь зубы процедила Натали и, подхватив дочку, вылетела за дверь.

Я села на освободившийся стул, размышляя, как сгладить неловкость.

– Она сердится, – подал голос док.

– Вижу.

– На меня. А вымещает злость на вас.

– Да.

Он рассмеялся.

– Ничего, скоро образумится.

Я его уверенности не разделяла.

– Давай договоримся. Ты должен поесть. Тебе надо хорошо питаться.

– Анна-Кейт, полгода назад я не просто так отказался от облучения и химиотерапии. Мое решение не было скоропалительным. Я все взвесил и понял, что не готов остаток жизни мотаться по больницам и терпеть процедуры, которые скорее не лечат, а калечат. Не надо проявлять чрезмерную заботу, насильно меня кормить и удерживать в постели. Я хочу жить нормально. Так что, пожалуйста, перестань.

Я погрозила ему пальцем.

– А мы хотим, чтобы ты оставался с нами как можно дольше. У тебя было несколько месяцев, чтобы свыкнуться с диагнозом, а мы еще не отошли от шока. Подожди, пока страсти улягутся. Только не делай вид, что все в порядке. Хватит притворяться. И хватит упрямиться. Сам посуди: что будет, если ты перестанешь есть и пить?

Док тяжело вздохнул.

– Ладно. Давай сюда тарелку. Только не надо поднимать из-за меня такой переполох.

– Ничего не знаю. Главное – чтобы ты поел.

Док начал вяло ковыряться в рисе вилкой.

– Я очень плохо повел себя на семейном обеде. Прости.

– Не извиняйся. Что было – то было. Мы должны смотреть в будущее, а не зацикливаться на прошлом, помнишь?

– Помню… В воскресенье я погорячился. Последнее время приводил дела в порядок, и мне было больно от необходимости передать свое место, своих пациентов – словом, свое наследие, постороннему человеку. Поэтому, когда ты появилась и сказала, что хочешь стать врачом… Я совсем размечтался. – Он отставил тарелку и поправил одеяло. – Конечно, я был не прав. Поступил нечестно.

Я потерла пальцем обивку стула.

– Я тут подумала, что, возможно, принять твое наследие и стать семейным врачом – не такой уж плохой вариант.

Его карие глаза наполнились сочувствием.

– Я сейчас мало сплю ночами, лежу в темноте наедине со своими мыслями. И вот что осознал. Я ошибался, когда считал свою должность наследием. Это всего лишь работа. Мелочь. А настоящее наследие – моя семья. Я умру, но частица моей души еще долго будет жить в тебе, в Натали и Олли, в Сили. Я навсегда останусь в ваших сердцах, а вы – в моем. По-моему, это чертовски хорошее наследие. Согласна?

Семья…

Я сжала его руку и сморгнула слезы.

– Согласна, док. Согласна.

Натали

– Ну-ка стойте, юная леди. – Мамин ледяной голос заставил меня застыть на пороге.

Я опустила Олли на пол и обернулась.

– Мам, давай не сейчас.

– Нет, сейчас. Я понимаю, тебе больно, но срывать злость на Анне-Кейт – не выход.

– Значит, ты на ее стороне?

– Я ни на чьей стороне. Здесь не может быть сторон.

Сердце бешено колотилось.

– Она скрыла от нас, что папа болен!

– Не Анна-Кейт должна была об этом рассказать, а он сам. Если на кого и сердиться, то только на Джеймса.

– Как ты можешь так говорить! Папа при смерти!

– Это не снимает ответственности за его поступки. Он сделал свой выбор еще полгода назад. Анна-Кейт тут ни при чем.

Моя душа разрывалась.

– Почему он ничего не сказал?

Мама протянула ко мне руки, но я отшатнулась. Если она сейчас меня обнимет, я не выдержу, расплачусь и сойду с ума от горя.

– Анна-Кейт ни в чем не виновата. Никто не виноват. Ты не находишь, что в точности повторяешь мои ошибки, Натали? Ты обращаешься с Анной-Кейт так же, как когда-то я – с Иден Кэллоу. Сваливаешь на нее всю вину, чтобы тебе стало чуть легче. Но я знаю по опыту: это не выход. Тебе больно, потому что ты любишь папу. И единственный способ умерить боль – любить его и дальше. Даже когда его не станет.

Захотелось зажать уши и во все горло запеть «ля-ля-ля!». Надо выбраться отсюда. Кислорода не хватает. Я задыхаюсь. Тону.

– Мне пора, – выдавила я и, схватив дочку на руки, выбежала из дома.

– Пока! – закричала Олли.

Вместе с жарким ветерком до меня долетел мамин голос:

– Бежать бесполезно, Натали. Это еще никому не помогало. И не поможет.

Я ощупью добралась до летнего домика. Куда пойти? Где укрыться? Мне нужен воздух. Нужен простор…

Я уже поднималась на крыльцо, когда меня кто-то окликнул:

– Натали?

– Пливет-пливет! – немедленно отозвалась Олли.

– Привет, солнышко!

Я сморгнула слезы, пытаясь собраться с мыслями.

– Кэм? Что ты тут делаешь?

– Услышал о болезни дока и решил тебя проведать. У тебя все хорошо?

Хорошо? Я сдержала истерический смех, боясь, что он перейдет в рыдания, и только шепнула, силясь унять дрожь в голосе:

– Нет.

Кэм взял меня за плечи.

– Я могу чем-то помочь? Чего тебе хочется?

Хочется… мира и спокойствия.

Я взглянула ему в глаза.

– Твое предложение отвезти нас с Олли к водопаду еще в силе?

– Конечно. Когда?

– Прямо сейчас.

Кэм нахмурился.

– Уверена?

– Абсолютно. Подожди секунду, я возьму кое-какие вещи.

Прежде чем он успел меня отговорить, я метнулась в дом, торопливо кинула в рюкзак небольшой перекус для дочки и ее одеяло, поскольку приближалось время дневного сна, и надела походные ботинки.

Через минуту я уже перекладывала детское сиденье Олли из своего хетчбэка в пикап Кэма, притворяясь, что не замечаю, как мама наблюдает за мной из окна. И старалась не подать вида, что ее слова ранили меня сильнее, чем наше горе.

24

24

Анна-Кейт

Нарезая мяту, я никак не могла сосредоточиться. Ее свежий аромат совершенно не успокаивал. Я переживала за дока, за Натали и за себя.