Размышляя над значимостью передачи и принятия наследия, я посмотрела через окно на шелковицы. Мгновенно вспыхнувшая в пальце боль вывела меня из задумчивости. Я выронила нож. Ну вот, порезалась.
Ранка кровоточила. Я поморщилась. Мне становится дурно от вида крови, и это еще одна причина, почему я недолюбливаю традиционную медицину.
Я оторвала кусок бумажного полотенца, намочила и прижала к порезу. Наверное, в таком состоянии лучше не работать с острыми кухонными принадлежностями, но мне необходимо сварить для дока снадобье, которое поможет ему заснуть. К сожалению, ингредиенты закончились, и пришлось сегодня заняться заготовкой нужных трав.
С подноса на столешнице на меня глядели веселые, задорные головки ромашек, словно уверяя, что все будет хорошо.
– Что-то сомневаюсь, – ответила я им вслух.
Я убрала бумажное полотенце и убедилась, что ранка неглубокая. Вымыла руки и испачканный в крови нож, нанесла мазь из календулы и забинтовала палец. Дорезала мяту и, положив ее к ромашкам, сунула поднос в дегидратор.
В этот момент послышались шаги. Я подняла глаза и увидела на террасе Саммер с картонной коробкой в руках вместо привычной корзины.
Проволочная дверь распахнулась, и Саммер вошла в кухню.
– Что стряпаете? Подождите, сама угадаю. – Она принюхалась. – Пахнет мятой и… яблоками?
– Это не яблоки, а ромашка, – пояснила я. – Ее аромат поначалу действительно напоминает яблочный.
– Опять готовите чай? – улыбнулась Саммер.
– Не смогла удержаться.
Рассмеявшись, она поставила коробку на стол.
– Мама всегда говорила, что, если у тебя есть дар, надо употреблять его во благо.
Дегидратор зажужжал, словно в знак согласия.
– Мудрая у тебя мама, – помедлив, отозвалась я. – Это чай для дока. Хочу сделать для него все, что в моих силах.
Глаза Саммер затуманились.
– Надеюсь, от чая ему будет полегче.
Какая же она все-таки милая и отзывчивая. Саммер искренне пытается простить Линденов (а точнее – Сили) за то, как они обращались с ее отцом, но обида пока не проходит.
«Нужно время», – напомнила я себе. Еще немного времени.
Мысли с Сили перекинулись на полицейский отчет. Я ведь так и не забрала у Линденов копию. Каждый раз меня что-то отвлекает.
– Вот, новую партию футболок принесла. – Саммер кивнула на коробку.
Я открыла ее и полюбовалась фирменным знаком кафе на ткани.
– Твой папа превзошел сам себя. Он успевает хоть немного поспать или печатание на одежде и обязанности арендодателя отнимают у него все время?
– Папа взял в помощники одного мастера: своего двоюродного брата, который раньше работал в Форт-Пейне. Вместе они придумали еще несколько дизайнов для футболок и уже отдают их на реализацию в магазины по всему городу.
Я постаралась скрыть улыбку. По всему городу – громко сказано: в действительности все магазинчики скучились на главной улице. Хотя благодаря бурлящему в них оживлению казалось, что весь город встрепенулся и расправил крылья.
– Кстати, папа очень доволен, что мы теперь живем не одни. Каждое утро готовит постояльцам завтрак. Говорит, что ему нравится изобретать новые блюда и опробовать их на арендаторах, у которых нет другого выбора. Приятно видеть его таким… счастливым. Он с удовольствием принимает новых жильцов и даже собирается после моего отъезда официально открыть дома гостиницу.
– Правда?
– Истинная правда! Анна-Кейт, мы уже собрали достаточно денег, чтобы оплатить первый взнос, а если и дальше так пойдет, то скоро нам с лихвой хватит на обучение в колледже! А еще я устроилась на работу в университетской библиотеке.
– Саммер! Это чудесные новости! Мои поздравления!
– Даже не знаю, как вас благодарить, Анна-Кейт. Без вас мы бы ни за что не справились.
– Что ты, Саммер, это не моя заслуга.
– А чья же? Если бы не ваша помощь, то… – Она состроила гримасу.
Я засмеялась.
– Я считаю, это заслуга Зи. Именно бабушка сделала так, чтобы я приехала в Уиклоу и стала работать в кафе. Если бы ты не пришла сюда продавать яйца, мы бы, возможно, не познакомились. А если бы мы не познакомились, то я, скорее всего, не обнаружила бы комнату Гарри Поттера. Так или иначе бабушка заранее все спланировала, – пошутила я, и в ту же секунду по спине пробежали мурашки. А вдруг так оно и было?
– Мне нравится ваше предположение, – улыбнулась Саммер и крикнула: – Спасибо, Зи!
Надеюсь, бабушка в это время находилась где-то в саду, рядом с шелковицами, и услышала Саммер.
– Пусть вы работаете в кафе только из-за завещания, я признательна за то, что вы задержались в Уиклоу. Когда Зи умерла, я думала, что навсегда лишилась пирога «Черный дрозд», но за последние несколько недель получила еще много посланий во сне. Я это очень ценю. Конечно, грустно, что вы скоро уедете и пирогов больше не будет, но я уже усвоила жизненный урок.
– Какой? – Мне было по-настоящему любопытно.
– Те, кого ты любишь, никогда не уходят бесследно. Они остаются с тобой. В воспоминаниях… или в снах…
Или в сердце.
– А возможность учиться в колледже – лучший на свете подарок, – добавила Саммер.
Натали
Несколько часов спустя мы с Кэмом уже сидели, подстелив плед, на берегу озера, у подножия водопада. Олли, безмятежная и умиротворенная, спала между мной и Кэмом, закинув ручки вверх. Лоскутное одеяло служило ей подушкой. Рядом посапывал Ривер, положив морду ей на ноги.
– Тебе лучше? – спросил Кэм.
Глубоко вздохнув, я подняла сосновую иголку и отбросила ее в сторону.
– Мне крайне неловко.
– Почему?
– Вела себя как дура.
В ушах звучали мамины слова, перекликаясь с моими самыми сильными опасениями: «Ты обращаешься с Анной-Кейт так же, как я когда-то – с Иден Кэллоу. Сваливаешь на нее всю вину, чтобы тебе стало чуть легче».
Так оно и есть.
Я обвинила Анну-Кейт в том, что случилось с папой.
Обвинила Мэтта в его гибели.
Потому что мне больно.
Господи, как же больно…
Я не умею противостоять ударам судьбы и каждый раз пытаюсь спастись бегством. Однако сейчас это невозможно.
От смерти не убежать, не спрятаться.
– Надо извиниться перед Анной-Кейт и перед мамой… и, наверное, перед сотрудниками больницы.
– Все настолько плохо?
– Что бы ты ни имел в виду под «настолько», умножай это на десять.
– Они наверняка все понимают. – Кэм отклонился назад и вытянул ноги. – Каждый справляется с обрушившимся на него горем по-своему, Натали.
Я закрыла глаза, прислушиваясь к успокаивающему шуму водопада и тихому плеску мелких озерных волн, набегающих на берег.
– Я вела себя ужасно. Вымещала на них свой гнев…
Если бы не мамино суровое внушение и порицание, я бы, наверное, еще долго не пришла в себя. Иногда бывает тяжело выслушать правду. Тяжелее, чем ее принять.
– Уверен, никто тебя не осуждает.
– Я сама себя осуждаю.
– Заканчивай с этим.
– Как? Подскажи, пожалуйста. И заодно объясни, как надо прощать? Я теряюсь в догадках.
Кэм скрестил ноги.
– По-моему, прежде всего надо понять, почему тот, на кого ты в обиде, так поступил. Я постарался взглянуть на семейные отношения глазами бывшей жены. Она по девять, а то и по десять месяцев в году жила одна, пока я болтался по всему свету. Вероятно, ей было одиноко.
– Ты тоже все это время жил один. Разве ты ушел к другой?
– Нет, – покачал головой Кэм. – Но речь сейчас о ней, а не обо мне. Чтобы ты сделала на месте отца?
– Даже не представляю, – задумалась я.
Папа говорит, что никому не рассказал о своей болезни, потому что хотел нормальной жизни, без сочувственных взглядов и еженедельных посылок с банановым хлебом. В этом я с ним солидарна: тоже ненавижу сочувственные взгляды. Не выношу, когда меня жалеют. Однако я вряд ли сумела бы утаить свой диагноз и в одиночку нести этот груз.
Впрочем, сейчас речь не обо мне, а о папе.
Он – самый сильный, мужественный человек из всех, кого я знаю. После смерти Эджея все держалось на папе, в том числе и я.
– Я могу понять, почему он принял такое решение. – Подобрав еще одну сосновую иголку, я согнула ее пальцами. – Как ни трудно в этом признаваться.
– Почему трудно?
– Потому что это его оправдывает. А я все еще сержусь и не в силах смириться с его поступком.
Кэм отпил воды из фляги.
– Сердишься потому, что он умолчал о своей болезни, или из-за того, что он умирает?
Я встала и, отряхнув руки, подошла ближе к воде. Кэм не боится называть вещи своими именами. Каким-то образом он ухитряется видеть меня насквозь. Сзади послышались шаги: Кэм приблизился ко мне.
– Это несправедливо, – добавила я.
– Да, несправедливо, – согласился Кэм. – По отношению ко всем вам.
Обернувшись, я посмотрела на спящую дочку. Сердце заныло.
Ей неизвестно, как много она потеряет. И сколько уже потеряла. Неясно, хорошо это или плохо. Раньше я считала, что хорошо, но теперь сомневаюсь. Олли никогда не узнает, как отец смеялся и покрывал ее личико поцелуями. Не вспомнит, как дедушка читал ей книжки, усадив к себе на колени, и как уютно и спокойно ей было в его теплых, любящих объятиях.