– Ой, какая короткая! – сказала она. Я объяснила ей, что это только одна секция. Я проверяла ее на этичность. Ей было все равно. Бабуля мгновенно проснулась, как будто притворялась спящей, и исполнила сидячий победный танец.

– Вперед, Суив! – сказала она. – Загружай меня!

Я начала перекладывать чемоданы на бабулю, но женщина из авиакомпании сказала, что будет толкать инвалидную коляску, чтобы освободить мои руки для чемоданов. Бабуля и женщина двинулись с места, разговаривая и смеясь над своей дряхлостью, и мы погрузились в самолет с другими людьми, которым нужна была помощь. В какой-то момент бабулиной жизни кто-то, должно быть, угрожал убить всю ее семью, если она не попробует подружиться с каждым встречным.

Бабуля была почти мертва, а я вся взмокла от пота к тому времени, когда запихнула на верхнюю полку наши маленькие чемоданы, и ее сумочку, и мой рюкзак, и мою джинсовую куртку, а бабулину спортивную куртку засунула под сиденье, и тут нам пришлось снова вставать и перекладывать все это, потому что мы сели на неправильные места, и к тому времени, когда мы наконец уселись, бабуля уже даже не смеялась, она просто сидела, положив руки на подлокотники сиденья, и ахала: «Хо-о-о-о-о, хо-о-о-о-о», глядя прямо перед собой и иногда едва улыбаясь мне. Потом она закрыла глаза и издала долгое: «Хо-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о, хо-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о». Стюардесса сказала, что принесет бабуле воды. Я положила свою руку на ее. Бабуля не реагировала. Я посмотрела на ее грудь. Она двигалась. Принесли воду, но бабуля не сразу ее выпила, а только вздыхала «хо-о-о-о-о, хо-о-о-о-о» с закрытыми глазами. Я подумала, не плеснуть ли ей в лицо. Я просто сидела и держала бабулину воду. Наконец бабуля открыла глаза, посмотрела на меня и улыбнулась. Она взяла стакан. Ее рука дрожала. Капли воды падали ей на ноги.

– Na, possup! – сказала она. Я взяла у нее стакан и держала его, чтобы она сделала глоток.

– Та-а-а-ак, – сказала она, сделав глоток. Она посмотрела в окно. Весь ряд сидений был в нашем распоряжении. – Ой! Мы все еще на твердой земле. Поиграем в магнитные шахматы?

Мы долго не взлетали. Я забыла магнитные шахматы. Пилот объявил по громкой связи, что у нас технические проблемы.

– О нет! – сказала я. Бабуля рассмеялась.

– Можешь выудить мою книжку, Суив?

Я дала ей кусок книжки. Как бабуля умудряется чуть не умереть от того, что не может дышать, потом узнать, что она в самолете, который, очевидно, разобьется, а потом спокойно читать свою книгу? Она надела очки. Я взяла мамино задание, чтобы делать пометки. Свобода имеет свою цену. Слова начали исчезать. Все затуманилось. Гребаный ад! Я достала джинсовую куртку из-под переднего сиденья и накинула ее на голову. Бабуля продолжала читать. Я изо всех сил старалась не издавать звуков. Я все-таки случайно издала звук, но не думаю, что бабуля его услышала. Затем я почувствовала, как ее рука обнимает меня, рука с гигантским грецким орехом, рука, на которой она растила еще одну руку. Мне было очень жарко. Во рту стояли сопли! Я не могла дышать под джинсовой курткой. Я все еще держала ее на голове. Бабуля крепко обнимала меня. Она прошептала сквозь куртку:

– Все в порядке, Суив, все будет хорошо. Все в порядке.

Она продолжала говорить, что все в порядке, и обнимать меня. Потом она начала тихо петь немецкую песенку, как колыбельную для младенцев. Она звучала так: «du, du, bist mir im herzen, du, du liegst mir im sinn» и так далее и тому подобное. Я сняла с головы куртку. Бабуля поцеловала меня в лоб. Убрала с него волосы. Он был мокрым от пота. Она достала из сумочки салфетку и вытерла мне нос.

– Я сама, – сказала я. Я сказала бабуле, что у меня нервный срыв.

– Скажи мне, что у тебя на уме, – попросила бабуля. Я сказала ей, что боюсь, что она умрет, что мама сойдет с ума и покончит с собой, что Горд умрет, а папу убьют фашисты и что он никогда не вернется домой, а я навсегда останусь одна, а потом Джей Гэтсби отберет у меня дом, а потом я умру от голода или от того, что меня убьют копы.

Бабуля кивнула. Она положила «Мертвую жару» в сумочку. Снова обняла меня. Она сказала:

– Да, Суив, я тебя понимаю. – Она кивнула головой и уменьшила лицо. Она обнимала меня, ее лицо было маленьким из-за размышлений, пока я не прекратила плакать и не стала снова нормальной. Потом она сказала, что хочет рассказать мне одну историю.

– О чем? – сказала я.

– О маме.

– О маме? У нее есть название?

– Ну, почему бы нам не назвать ее «Правда».

– Правда о маме?

– Ну, – сказала бабуля. – Да и о других вещах. Но в основном о маме.

Мы по-прежнему не взлетали. Я вынула журнал из кармана на сиденье перед собой и открыла его на рекламе, гласившей: «Просто влюблены в комбинезоны». Я положила его обратно в карман. Я посмотрела в окно на землю. Бабуля ждала. Я потянула маленькую шторку окна, чтобы закрыть его, а затем снова открыла. Я видела, как люди в оранжевых спасательных жилетах носятся вокруг самолета на машинках с чемоданами. Я перестала смотреть в окно и посмотрела прямо перед собой.

– Хорошо, – сказала я. – Рассказывай.

– Глава первая, – сказала бабуля. Она посмотрела на меня. Улыбнулась.

– Не обязательно говорить про главы, – сказал я. – Просто рассказывай.

– Хорошо, – сказала бабуля.

Я включила запись на телефоне.

10

10

«Так, когда это было? Посмотрим. Кажется, я припоминаю, что только что вернулась домой с похорон Книпшье в Рознорте – она была старая, так что это не стало неожиданностью… А твоя мама ждала меня в вестибюле моего дома, того, что у реки, похож на пакет из-под молока, там еще был ужасный домовладелец. Тогда Момо уже умерла. Да, она умерла той весной. А похороны Книпшье были летом. Мы с твоей мамой были… сами не свои. Ну конечно! Мы потеряли Момо. Ох… Ну, Момо так отчаянно боролась. Вечно шутила. Ты помнишь ту ее шутку? То есть ты же была маленькой. Может быть, слишком маленькой, чтобы запомнить… И мы с твоей мамой были в шоке. Ну, не в шоке, то есть мы понимали, что такое может случиться, но… мы все упорно боролись. А Момо упорнее всех. Но мы проиграли. Мы проиграли! Момо приняла решение прекратить борьбу? Это было осознанное решение? Ну, мы не знаем. Я бы сказала, что да. Я бы сказала, что да, и мы можем уважать это. Мы можем принять это. Что ж… Но вот врачи особо не боролись. Они были без понятия. Не стоит позволять им разбираться с психическими заболеваниями. Они понятия не имеют, как это делать. Они не слушают! Вместо этого лучше почитать Вирджинию Вулф. Но я понимала, что твоя мама была… есть такое слово… ну просто опустошена. Момо была ее… Я бы сказала, ее лучшей подругой. Я имею в виду, они по-настоящему были как единое целое. Мы все были… сами не свои… В общем, беда-беда, Чарли Браун![27] Но с твоей мамой творилось нечто иное. Эта потеря стала… То есть потери бывают разные… и эта потеря… она что-то в ней изменила. Думаю, она была в полном ужасе. Она боялась, что это случится и с ней. Как заражение. Сначала твой дедушка, потом Марийке, потом Момо… Поэтому твоя мама очень волновалась. Она очень боялась, что тоже сойдет с ума и… что это случится снова. С ней.

Если сходишь с ума, можно ли снова обрести его? Конечно, можно. Такова жизнь! Ну вот и… тогда казалось, что у твоей мамы начался процесс… ну, вроде как уничтожения себя. Я имею в виду не самоубийства, нет, нет, нет, Суив… я не так говорю… но в некотором смысле убийства своей личности, так чтобы… она не могла убить свое физическое „я“. В некотором смысле положить конец той жизни, которую она знала. Конечно, не прекращая свою реальную жизнь, но… уничтожить что-то внутри, чтобы защититься. Это понятно? Речь идет про выживание.

Хо-о-о-о-о… так где я остановилась? Ах да, твоя мама встретила меня в вестибюле после похорон Книпшье. Помню, я подумала: она такая худая. На ней были такие узкие джинсы. Джинсы-дудочки! И у нее был гипс на руке! Помнишь, она упала с велосипеда той ночью, когда шел сильный дождь. И у нее были красные пятна вокруг глаз. Не как твои галочки „Найк“. Я крепко-крепко обняла ее тогда, в вестибюле… Я чувствовала ее косточки. Я боялась их сломать. Мы присели на один из диванов. Эти дурацкие диваны, такие мягкие, что ты не можешь с них подняться. Я знала, что она страдает, что она так глубоко опечалена, так потеряна и так напугана. Ей было грустно и страшно, но она не была сумасшедшей, Суив. Я не должна использовать это слово, „сумасшедшая“, я знаю. Она боролась, боролась. Она боролась внутри себя. Иногда, когда мы боремся… иногда мы боремся не совсем правильно… нам нужно исправить свою тактику. Но все же главное, что мы боремся… твоя мама боец. Мы все бойцы. Мы семья бойцов. Что тут еще скажешь! А потом она рассказала, что ей предложили роль в фильме, который будет сниматься в… каком-то захолустье в Албании! Помню, я была очень удивлена, но еще я подумала: „О, здорово!“ Это звучало интересно. Твоей маме нужно было вернуться к жизни, к работе… к тому, чего можно ждать и на чем сосредоточиться… Ну, у меня были смешанные чувства по этому поводу, но в основном я думала… хорошо! Что самое худшее, что может случиться? Вот что я тогда думала. Что ж… я дура.