И мы долго говорили об этом в тот день. Она рассказывала о том, как тяжело сейчас добиваться ролей, особенно женщине в ее возрасте… Она рассказала мне о фильме, хотя на самом деле не особенно много о нем знала… Но это был какой-то европейский режиссер, знаешь, и фильм мог бы стать настоящим прорывом… мог привести к другой работе. И она сказала, что говорила об этом с тобой, твоим отцом и своими друзьями, и ей показалось, что это хорошая идея… она рассказала, что режиссер пишет свои электронные письма заглавными буквами! Это было смешно. Тогда. Она сказала, что вы с отцом сможете навещать ее и гостить у нее там… было лето, поэтому у тебя не было школы… хотя у тебя со школой всегда были отношения… прохладные отношения. Тем не менее… и она сказала, что ее не будет максимум шесть недель. Что ж… оказалось совсем не так… как мы знаем… но в вестибюле в тот день она была в предвкушении. Ее глаза… они снова светились! Было так приятно видеть, что она что-то предвкушает, что я… Я сказала: хорошо! Сделай это! Это казалось хорошей идеей. Просто… продолжать работать. И уехать ненадолго. Так что… она уехала!

Но на съемочной площадке происходили странные вещи… Во-первых, съемочная группа сняла гипс с ее руки… распилила его… это было слишком рано, ее рука еще не срослась, но ей сказали „нет“, она не может носить гипс на руке в фильме… Я помню, как она рассказывала мне об этом по телефону… ей каким-то образом удалось поймать сигнал… она стояла в поле, когда рассказывала мне, что ей сняли гипс… какой-то фермер отвел ее в свой сарай и распилил его… а позже в тот же день в сцене, которую они снимали, ей пришлось использовать ту руку, на которой был гипс, чтобы прихлопывать комаров на стене… она использовала, знаешь, нижнюю часть ладони… но рука все равно была сломана! Ей было очень больно… очень больно… Но это оказалось пустяком на фоне всего остального, это было только начало… Мне было очень сложно с ней поговорить, потому что съемочная группа находилась где-то в глуши… Я даже не знаю, где именно… но на севере Албании… Ей было трудно добиться, чтобы телефон заработал, и я никогда не могла до нее дозвониться… даже электронная почта еле доходила.

Хо-о-о-о-о… так… Что ж… это была проблема. Особенно для тебя и твоего отца. То есть теперь я знаю, что мы… мы, окружающие тебя взрослые… что мы не уделяли тебе должного внимания все это время. Мы все были такими… есть слово на нижненемецком… Не знаю… мы были в шоке, я думаю… bedudtzt… вот это слово. Хорошее слово, не правда ли! Goanst beudtzt. Oba yo. Момо не стало… а мы и не задумались о том, что ты тоже ее потеряла… и она так тебя любила. У нее вечно были всякие безумные идеи… ты помнишь, Суив? Вы всегда ездили с ней на автобусе по забавным местам… исследовали… И тут ты, по сути, оказалась предоставлена сама себе… Твой отец, ну, он заботился о тебе, когда твоя мама уехала, он готовил еду, укладывал тебя спать и все остальное… Но он был в своем собственном тумане, а потом его пьянство становилось все хуже и хуже с каждой минутой, пока твоей мамы не было, и он не мог дозвониться до нее, и она сама не звонила, и мы просто не знали, что на самом деле происходит. Я помню, как зашла к тебе однажды вечером, а твой папа стоял на заднем крыльце, закутанный в одеяло… просто глядя в пространство… курил, курил… всегда с выпивкой… постоянно постукивали кубики льда. Его руки обветрились от холода, потому что он не мог удержать сигарету в варежках… Помню, я подумала: ну хорошо, в его напитке есть кубики льда! Они как минимум разбавят его. Я посидела с ним, и мы немного поговорили. Я даже не знала, ходит ли он все еще на работу… и я не знала, где ты. Ты была в своей комнате? Или играла с друзьями? Я должна была узнать, где ты… Прости, Суив. В смысле я знала, что ты где-то поблизости. Но мне нужно было сделать это своей целью – поговорить с тобой… по-настоящему поговорить с тобой! Я очень сожалею об этом… нет-нет, я знаю, ты бы сказала, что это не… но я очень сожалею, хорошо? Это… так все и было! Хо-о-о-о-о-о…

И так продолжалось довольно долго… в начале, в первые несколько недель, мы время от времени получали весточки от твоей мамы, когда ей удавалось подключиться к интернету… казалось, будто ей весело, были какие-то забавные истории… режиссер был чудаком… Что ж… в своих письмах она была оптимистична. Она говорила о том, что хочет, чтобы вы с отцом приехали к ней в гости… но потом… она перестала так много писать, а потом… установилось радиомолчание. Так… слушай, почему бы тебе не сложить ее… положи свою куртку вот сюда… о, вот плед, не хочешь завернуться? Мы все еще на земле. Гляньте-ка! Что ж, интересно, что это за техническая трудность… иногда так бывает. Не волнуйся! Так постоянно бывает.

Так… ну а потом дни шли… мы все ждали, когда твоя мама позвонит или напишет по почте. Не знаю… Не думаю, что твой отец тогда ходил на работу. Ты тоже перестала ходить в школу… мы замерли в режиме ожидания. Теперь, когда я думаю об этом, мне кажется, что я должна была поехать туда, в Албанию. Я должна была сесть в самолет и отправиться к твоей маме… Что? Знаю, дорогая, ты права. На фиг чувство вины! Ты слышала, как я говорила это кучу раз, не так ли! Впервые это мне сказала моя подруга Вильгемина… это правда… это хорошо… Но… да. Ах, да… Yo, yo, yo… Помнишь мою подругу Вильгемину? Вот, натяни плед на колени… вот так-то, малышхен.

Хо-о-о-о-о-о… так… вот где мы остановились! Ой. Да, пожалуйста… благодарю вас. Суив, хочешь… можно нам еще стакан воды, пожалуйста? Почему бы тебе не опустить откидной столик. Вон та маленькая ручка… Да… Так… никто из нас не мог наладить связь. Мы не могли наладить связь друг с другом, мы не могли наладить связь с твоей мамой. Вильгемина приходила ко мне почти каждый день, и мы играли несколько игр в „Эрудит“ в полной тишине. Она готовила чай на моей кухне… и твой папа, вечно на крыльце со своим напитком в стакане, но где была ты? Где ты была все это время? О чем ты думала? Суив, я должна еще раз извиниться перед тобой. Мне очень-очень жаль… ты, должно быть, чувствовала себя абсолютно брошенной! А потом вся эта чушь в твоей школе… улаживатели конфликтов… ха! Тебе была нужна твоя мама. Тебе был нужен твой папа! Тебе была нужна я. Тебе была нужна Момо. Тебе был нужен хоть кто-нибудь! Я думаю, это как раз и стало началом твоих… ну, знаешь… в некотором роде разрушительных отношений со школой… Что ж, это логично! Ты была бойцом. А мы были… слепы. На самом деле это ты заботилась о своем отце… он выпал из реальности, правда, он замер… а ты вела домашнее хозяйство! Я спрашивала твоего папу, можешь ли ты приехать и остаться со мной, но он сказал „нет“… Я думаю, что он бы просто развалился на части, если бы не ты. У него была идея, что ему нужно заботиться о тебе, но это ты заботилась о нем… И мы… хо-о-о-о-о-о… ну ладно! Итак, потом… Что же случилось потом? Что ж… вот именно. Что же на самом деле случилось? Твоя мама в конце концов вернулась домой. Она отсутствовала четыре месяца. А потом… Что ж… Она приехала домой.

И… и… ох, ради всего святого… Извини, правда. Всего одну секундочку. Думаю, вот тут у меня есть бумажный платочек… Ох, я что-то расклеилась! Итак… один момент, пожалуйста. Уно моменто. Прервемся на рекламу от наших спонсоров! Хо-о-о-о… хорошо. Так. Спасибо, милая. Так. Твоя мама приехала домой, и у нее был… ну, там с ней много чего случилось.

О, у нее были дикие глаза, когда она приехала домой. Совершенно… дикие глаза! Мы все замерли, мы все были просто парализованы, потому что не знали, что сделать или что сказать. Я имею в виду… она была такой худой, ее лицо и руки были загорелыми, аж коричневыми от пребывания на улице… ее лицо было таким худым, костлявым и коричневым, а ее огромные бледные-бледные глаза были как… как я не знаю что. Теперь я думаю, что она избавлялась от своего прежнего „я“. Она избавлялась от того „я“, которое было уязвимым, от „я“, которое, возможно, унаследовало эту ужасную болезнь… ее генетическое наследство. Может быть. Или она избавлялась от того, что, как она боялась, станет ее судьбой. Я могу ошибаться… но думаю, что она боролась за то, чтобы стать кем-то другим… и жить. Но в процессе она достигла границы смерти… то есть не смерти, а… ох-х-х-х… на это было тяжело смотреть. Ага, ага, ага, ага, ага… Она приходила ко мне в квартиру и садилась за стол, за тот столик на кухне… и мы говорили. Сначала немного. Она не могла долго усидеть на месте. Она ходила на долгие-долгие прогулки… Я беспокоилась о тебе. Я разговаривала с твоим отцом по телефону. Он почти сдался. Он не знал, что делать. Он сказал, что больше не знает, кто она такая. Она начала принимать антидепрессанты. Она начала принимать снотворное. Она становилась все тоньше и тоньше. Она не плакала, не смеялась. Она не ела. Она не читала. Она не спала. Она была… окоченевшей. Будто замороженной. Я все звонила, спрашивала, где она, как ты…

Потом она стала больше со мной разговаривать. Она всегда говорила о тебе. Она так беспокоилась о тебе. Она сказала, что разрушила свою семью. Сказала, что она ужасная мать. Она рассматривала себя на семейных фотографиях, смотрела на ту, что на стене в столовой, из вашей поездки в… куда там… в Париж или куда там вы… и она не могла себя узнать. Она сидела и смотрела на нее часами, пытаясь найти себя на ней. Затем однажды она рассказала мне о том, что произошло в Албании.