– Мама! – сказала я. Я указала на живот Горд.

– О, это отпадет, не волнуйся, – сказала мама. Я взяла джинсовую куртку и снова обернула ее вокруг Горд. У нее отваливаются части тела. Оказывается, у людей возникают проблемы с самого начала. Лицо Горд было красным и в пятнах, как будто она орала «на помощь!» внутри мамы последние девять месяцев. Волосы были все в слизи, но классно торчали в разные стороны. Мне они нравились. Я бы никогда не расчесывала ее колтуны. Я бы помогла ей сбежать от мамы, если мама попытается их расчесать. Мы все втиснулись рядом с бабулей на ее узкой кровати. Мама держалась за всех нас. Горд была прижата к маминой руке, а я была прижата к бабулиной руке, только она этого не знала.

– Мама, – сказала мама. Она шептала бабуле на ухо. – Мы собираемся назвать Горд в твою честь.

– Ты собираешься назвать ее Бабулей? – сказала я шепотом. Я думала, что Горда будут звать Горд. Тут подбежали какие-то медсестры.

– Просто оставьте нас в покое! – закричала бабуля в моей голове. Молодая медсестра показала нам маленькую записку, которую бабуля написала, когда еще была подсоединена к шлангу. Она отдала ее маме. Мама прочла ее мне и Горд. «Друзья мои, я хочу обсудить свою капитуляцию!»

– Что это значит?! – сказала я.

Горд лежала рядом с нами, издавая тихие звуки и возясь. Я позволила ей повиснуть на моем пальце. Медсестра сказала, что бабуля попросила их вынуть шланг.

– Чтобы она могла говорить? – спросила я.

– Чтобы она могла умереть, – сказала мама. Мама плакала, но улыбалась, но плакала, потому что мама – это мама. Все на максимум! Я положила руку бабуле на живот. Может, сейчас она рассмеется. «Затрясись», – сказала я про себя. «Пожалуйста, затрясись». Мама сказала бабуле, что у нас все будет хорошо. Я ждала. Мама сказала бабуле, что она может идти. «Давай же, затрясись!» Мама сказала бабуле, что мы очень любим ее, что Момо, и дедушка, и Ирэн, и ее мама, и папа, и все ее четыре тысячи мертвых братьев и сестер ждут ее. Мама продолжала составлять списки людей для бабули. Кажется, четыреста миллиардов человек где-то ждали, пока бабуля устроит им вечеринку. Потом мама спела любимую бабулину песню CCR. Мамины слезы падали мне на руку, а она все еще пыталась улыбаться, пока плакала. Горд слегка попискивала в моей джинсовой куртке. Мама пела «Когда-нибудь никогда не наступит». Потом мы вдвоем спели другую любимую бабулину песню. «Для по’тых бедняков, как ты и как я… Я полон изумления, пока я брожу под небом»[50]. Я все ждала, когда затрясется бабулин живот. Он не трясся. Она скоро схватит меня и скажет: «Ага, попалась!» Медсестры тихо ушли.

– Бабуля, бабуля, – сказала я. – Я дам тебе сто баксов. Бабуля! Борись!

16

16

Вот вопрос к тебе, папа. Если три человека попадут в больницу и один из них умрет, то сколько человек выпишутся из больницы? Если это наша семья, то все еще три. Вот в чем проблема с нашей семьей. Или проблема с проблемами. Я не собираюсь сидеть на улице и бросать бельевые прищепки в ведро, чтобы заставить бабулю вернуться. Просто высыпь меня в банку из-под маринованных огурчиков и беги на улицу играть.

У меня на мобильнике есть видео с бабулей. В одном из них я спрашиваю ее, что станет с ее телом после того, как она умрет. Она говорит:

– Ах-х-х-х, мое тело! Мое тело станет энергией, которая осветит твой путь.

Я слышу, как она кричит на «Рэпторс»: «Оставайтесь там! Давите их! Руки вверх!» И я слышу, как она рассказывает о тех акулах, которые выживают, притворяясь мертвыми. И о биолюминесценции. И о маме. И о тебе. И об огоньках у нас внутри. И о борьбе. И о дедушке с Момо. И что такое борьба, даже когда она состоит в том, чтобы заключить мир. Хо-о-о-о-о-о. Ты никогда не выигрываешь игры одним и тем же способом, ты всегда приспосабливаешься, меняешься, думаешь. Защита всегда важна. Нужно защищать. Хо-о-о-о-о-о. Мама, Горд и я все еще живем в том же доме. Это небольшая катастрофа. Я написала Ти, притворившись бабулей. Я написала: «Приветы и поклоны, Tи! Как проходит твоя битва?» Он ответил: «ЧЗХ. Кто это. Назовись или блок». Не знаю, что еще написать, но думаю, что так и проходит любовь.

Лу идет в Канаду пешком! Я спросила маму, не хочет ли она переспать с Лу или хотя бы стать его девушкой. Она достаточно красивая, думаю, почти настолько, чтобы стать его девушкой. Мама сказала «нет». Она сказала: «Ф-фу-у, Суив, нет. Мы же кузены! Это ненормально». Веришь или нет, но теперь мама наконец-то решила озаботиться нормальностью. Лучше поздно, чем никогда! Я спросила у нее, что означает «по’тых». «В смысле, как в песне?» – спросила. «Для по’тых бедняков вроде тебя и меня?» Она сказала, что думает, это значит «постылых». Типа озлобленных, сказала она. «То есть мы злобные бедняки?» – переспросила я. Она сказала, что отныне будет сама писать пьесы и ставить их. Она говорит, что просто не ловит вайб с режиссерами, хотя это слово – чушь. Она все еще играет в той пьесе. Я забочусь о Горд за кулисами, чтобы мама могла забежать туда и покормить ее между актами. Горд большую часть времени забавная. А в остальное время она психованная. В этом она реально похожа на маму.

На днях я прочитала Горд письмо от бабули. Ты маленькая, и ты должна научиться бороться. А сегодня я увидела на полу под столом, там, где сидит бабуля, одну крошечную синюю таблетку. «Бомбы сброшены, Суив!» – услышала я ее слова. Ты бы видел, как быстро я рухнула на колени.