– Иве! – зовёт толстяк, стараясь перекричать гул шоссе. – Помоги толкнуть машину. – При этом он даже не поворачивает ко мне головы. Я плетусь куда сказано, но один из посторонних мужчин говорит:

– Мы сами справимся, мадам.

До меня не сразу доходит, что это он ко мне обращается. Я неуверенно останавливаюсь, не зная, кого слушаться. Толстяк глядит на меня и кивает – мол, ладно, обойдёмся без тебя. Толстяк руководит, а двое незнакомцев выталкивают машину из лужи, после чего все трое закатывают её во двор. Я иду следом, чувствуя затылком, что зарёванная девушка глядит мне вслед. Мужчина, назвавший меня «мадам», – невысокий, темнолицый, улыбчивый, со смешным прикусом – как у мультяшного кролика. В лунном свете я вижу, как на щеках у него обозначились ямки, глаза сияют. Я неуверенно улыбаюсь в ответ.

– Привет, – говорит он, рассматривая меня безо всякого стеснения. Улыбка его до того оценивающая, что я краснею и отворачиваюсь. Пытаюсь одёрнуть платье, но длиннее оно от этого не становится.

Толстяк нетерпеливо поджидает меня под световой вывеской «ВХД». Буква О оторвалась и висит на проводках, словно нимб над его головой. Я иду, с трудом выдёргивая ноги из грязи. Иду, превозмогая панику и жаркий страх.

Седьмой номер расположен в конце узкого коридора. Во всём здании почему-то пахнет сырой рыбой. В углу комнаты – узкая деревянная кровать, на окне – пара серых унылых занавесок. Сквозь щель между ними луна светит прямо на зелёное постельное бельё в цветочек. За окном мелькают людские тени, из комнаты напротив слышатся сдавленные крики. Толстяк поспешно стягивает обувь и вельветовые штаны, бросая их прямо под ноги. По его ботинкам пробегает жирный таракан. Вздёрнутый под красными «боксёрками» член толстяка указывает прямо на меня.

– Снимай платье, – приказывает он и стягивает «боксёрки», оставшись только в сером лонгсливе. В комнате прохладно, и у меня твердеют соски. Толстяк улыбается, заходит сзади и тыкается в волосатый холмик у меня меж ногами. Я так надеялась, что «дружок» у него будет как у Сейвьо – сморщенный и никакой, но он оказался длинным и твёрдым. Он трётся им о меня и начинает постанывать.

– Фулама![94] – требует он, разрывая жёлтую упаковку с презервативом. Он входит медленно, обливаясь потом и тяжело дыша, пока его член не оказывается во мне весь целиком. Он начинает толкательные движения, жарко сопя. Я мысленно считаю тычки, надеясь на скорейший конец. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь. Несмотря на толстый живот, мужчина дотягивается до моих сосков и начинает пощипывать их. Тихонько вскрикнув от неожиданности, я закрываю рот рукой, едва не рухнув на кровать.

– Ещё! – в нетерпении стонет он, чуть ли не умоляет. – Ещё! Покричи ещё, иве. – Его горячечное дыхание переходит в кашель. С каждым его толчком я издаю тихий вскрик, а он продолжает стискивать мои соски. И вдруг по мне прокатывается нежданная жаркая волна, коленки едва не подкашиваются. Боль в сосках превратилась в наслаждение, и это наслаждение мурашками пробегает по бёдрам, оседая внизу живота, заглушая все звуки, забивая все запахи, царящие вокруг. У меня едва не помутнело сознание. Вдруг, испугавшись желания помочиться, я сжала промежность, в которой находился его член. Потолок и стены поплыли перед глазами. Я закрыла глаза, когда меня сотрясло сладкой судорогой, а потом тело моё расслабилось. Кажется, с ним произошло то же самое, хотя мне не было видно. Отпустив мои груди, он зашёлся в кашле и сплюнул на пол кровью. Когда комната перестала кружиться перед моими глазами, снова запахло рыбой и вернулись все звуки реальности – мужские голоса, пение сверчков, шум шагов, но ни мужчина, ни я не произнесли ни слова. Он медленно вышел из меня, и тут меня накрыл стыд. С отвращением я глядела, как он вытирает свой потный лоб. В этот момент я ненавидела себя за то, что тело моё так предательски поступило. Не в силах сдерживаться, я разрыдалась. Он снова вытер пот рукавом лонгслива и мягко спросил:

– Что плачешь-то? Твой первый день?

Уставившись на кровавую мокроту на полу, я выдавила из себя:

– Да.

– На что уставилась?

Плаксиво скривив лицо, я отвернулась. Слёзы застилали глаза. Я сидела на кровати, горестно раскачиваясь, а когда пришла в себя, толстяка уже не было в комнате. Дверь осталась немного приоткрытой, а на кровати лежали три бумажки по десять тысяч. Взяв деньги, я побрела домой, вспоминая слова пастора, пару раз услышанные мной в церкви. Казалось, это было целую вечность назад. «Ваше тело – это храм Господень» – эхом отдавались во мне слова пастора.

Глава 16

Глава 16

2001-й был годом выборов. По радио и телевидению крутили выступления двух главных кандидатов – Леви Патрика Мваманазу и Андерсона Мазоку[95]. Они оппонировали друг другу, но никогда не оказывались вдвоём в одной студии. Город превратился в мозаику из их лиц: один был суровым и властным, второй – спокойным, располагающим к себе. Плакаты висели на каждом столбе, призывая «голосовать с умом». По улицам, в том числе и по нашей, разъезжали агитгрузовики с громкоговорителями, из которых неслось: «Скоро выборы! Не забудьте зарегистрироваться на избирательном участке!»

Отдыхая от ночных трудов, мы с девчонками выбирались на лужайку, расстилали циновку и валялись на ней, попивая пиво и поплёвывая на выборы. Рудо частенько устраивала нам шмон, прямо как настоящий надсмотрщик. Ведь основную часть выручки мы должны были отдавать ей, а она уже рассчитывалась с «крышей». Самой хитрой из нас была Энала – прятала деньги в деликатное место, предварительно завернув в целлофановый пакетик.

По воскресеньям мы ходили в салон-парикмахерскую «Фломваз», используя любую возможность поизображать из себя добропорядочных девиц. Гремела музыка в баре, орал громкоговоритель, призывая на выборы, но местные парикмахерши могли перекричать хоть кого.

Они, наверное, как-то распределяли обязанности, эти агитаторы, чтобы достать всех, – ходили даже по домам. К нам тоже одна такая припёрлась – в чистеньких джинсах и белой футболке с логотипом НИК[96].

– У вас есть идентификационные карточки? – спросила девушка, и мы чуть со смеху не попадали.

– Нет у меня никакой карточки, и вообще – не ваше собачье дело.

– И у меня нет, да я и голосовать-то не собираюсь. Эти подонки плевать на нас хотели.

– Может, лучше уйдёте? Только время на вас тратить.

Но девушка была такая вся из себя старательная, ей искренне хотелось уговорить на голосование хоть кого-то. На планшете под зажимом у неё имелась небольшая стопка бумажек. Подняв глаза на меня, девушка сказала:

– Здравствуйте, мадам. У вас имеется идентификационная карточка? – Что-то в её облике показалось мне знакомым.

– Нет у меня никакой карточки. А как её получить?

– О! Сейчас. – Девушка задумчиво прикрыла рот пухлой ладошкой, и этот жест вызвал у меня шок узнавания. Девушка зашуршала бумажками, разбираясь в своих памятках.

Девчонки рассмеялись:

– Чимука, ты издеваешься?

– Зачем тебе идентификационная карточка? В какое место ты её засунешь?

– А знаете что, – сказала агитаторша, заглядывая в какую-то памятку, – на самом деле это совсем несложно. Вы просто должны прийти всей семьёй в регистрационное отделение. Кстати, вы знаете, что это такое?

– Да, – ответила я, нахмурившись.

– В каждом районе регистрационное отделение находится напротив полицейского участка. – Девушка говорила на смеси ньянджа и бемба.

– Полицейский участок? Только этого ей не хватало, – с сухим смешком заметила Сандра. – Она бы, может, и пришла всей семьёй, только где та семья? – Все девчонки расхохотались, даже Энала. Для меня это было равносильно предательству, но Энала и бровью не повела.

И тут агитаторша узнала меня. Вытаращив на меня глаза, она испуганно закрыла рот пухлой ладошкой. Это была Луиза, моя подружка из детства.

– Спасибо, мадам, я обязательно туда схожу, – сказала я, чтобы только не молчать.

Поняв моё смятение, Луиза отдала мне памятку и поспешила уйти.

Памятка гласила: «Вы зарегистрировались, чтобы проголосовать? Шаг первый: обзаведитесь идентификационной карточкой».

Луиза ушла, обдав меня жаром сочувствия, а мне только оставалось сгорать от стыда.

Проснувшись утром, я приняла душ, повязала поверх короткой юбки читенге и сказала Энале, что иду в парикмахерскую. На самом деле меня ждала встреча с прошлым, встреча с Бо Шитали. Я вовсе не была к этому готова, но твердила себе, что обязательно нужно получить идентификационную карточку и проголосовать. Я не была уверена, что государственные службы работают по воскресеньям, да ещё перед Рождеством. Успею ли я? Ведь до выборов оставалось четыре дня. Но какая-то неведомая сила гнала меня в дом, откуда я сбежала, даже не попрощавшись. В этом доме муж Бо Шитали столько раз насиловал меня, что я уже молила судьбу сделаться калекой, только бы он больше ко мне не прикасался. Бо Хамфри оправдывался тем, что, якобы, у меня кожа светлее, чем у его жены. Но я знала: сколько бы тётушка ни высветляла свою, это всё равно ничего бы не поменяло. И ещё: Бо Шитали – это всё, что у меня осталось, семья всё равно остается семьёй – так говорила Энала. Мы, проститутки, проживающие под одной крышей, тоже были семьёй, пусть даже в извращённом смысле этого слова. Но ведь у каждой имелась и настоящая семья, какие-то родственники, которых они навещали по несколько раз в году. В гостях они не говорили, чем занимаются. Для своей семьи они были горничными в Кабулонге или барменшами в Чаваме[97]. У всех была семья, только не у меня. Я так давно не видела Али, что он превратился в призрака, и я почти забыла его лицо. Поэтому мне очень хотелось повидать Бо Шитали.