Мне достался прежде незнакомый клиент в новенькой синей «прадо» представительского класса. Ублажив его дряблый пенис и получив банкноту в 100 тысяч квач, я посчитала день удачным.

Домой я вернулась в два ночи. Али исчез, а вместе с ним исчезли наш телевизор, радио и электроутюг.

Глава 18

Глава 18

Я изошлась желчью в прямом и переносном смысле этого слова. Я была зла на брата, и меня всё время рвало. Стоя за домом, я обдумывала случившееся. Али забрал у нас самое ценное, а мы с Эналой столько работали, чтобы купить всё это. Эта мысль вызвала новый приступ тошноты.

– Твою мать, – пробормотала я, глядя на копошащихся под ногами мух. На заборе кто-то сделал надпись красным спреем: «Мэри – босс отсос». Мог ли кто-то из моих клиентов утрудить себя такой выходкой в результате десятиминутного общения со мной на заднем сиденье машины? Что-то не очень верилось. Расстёгивая ширинки и вытаскивая свои набухшие вонючие члены, они для проформы, конечно, спрашивали моё имя. Но я всегда называлась Мэри, прекрасно зная, что уже через десять минут они забудут про меня.

– Никогда не говори им своего настоящего имени, – учили меня девчонки. Я уже столько раз называлась Мэри, что вполне могла бы откликнуться на это имя. Но днём меня не узнавали ни на рынке, ни в магазине, ни в автобусе. Разве что на Аддис-Абеба-роуд имелись клиенты, повторно требующие девушку с томными глазами. Высунувшись из окна машины, они говорили: «Нифуна Мэри!»[102]

Одним словом, мне было плевать, кто оставил эту надпись. Меня и без того выворачивало наизнанку.

Из дома вышла соседка, старая мегера. У неё целая орава внуков, а ещё она редко когда здоровается с нами. И вот она стоит, смотрит на меня, отвращение на её лице сменяется жалостью.

– Ох, девка, сходила бы ты к врачу, – тихо сказала она.

Вытерев рот и поправив задники на балетках, я подняла на неё глаза. Сколько ж ей на самом деле лет?..

– Нили бвино. Зикомо[103], – слабым голосом проговорила я. Женщина сочувственно улыбнулась, и я не заметила особых морщин на её лице. С чего я взяла, что она старая? Должно быть, дело в её хромоте и в том, что она ходит в обносках, что болтаются на ней, как на чучеле. Но на самом деле ей и пятидесяти нет.

– Энда ку клиники, – повторила женщина мягким голосом. Кивнув, я вернулась дом, подошла к зеркалу, чтобы посмотреть, на кого я стала похожа. Бледная как смерть, глаза ввалились, ужас. Моргнув, я провела ладонью по лицу, надеясь увидеть в зеркале что-то более обнадёживающее. Ходячий мертвец, не иначе. Вздохнув, я обвязалась читенге и потащилась в больницу Чиленье.

Уродливое здание за старым забором нагоняло тоску, в нос ударил запах хлорки. Я вошла в больницу. Очередь из мамаш с детьми всколыхнула давние, не очень радостные воспоминания. Я замерла на пороге, снова превратившись в девочку, у которой умирал брат. По той же детской привычке я начала пересчитывать медсестёр – бесстрастных, со строго поджатыми губами. В своих ослепительно-белых халатах они были похожи на ангелов смерти. Так окрестил их один телерепортёр, когда какой-то отчаявшийся родственник подстрелил одну такую за неоказание помощи. Мимо меня проплыли три ангела. Если очень постараться, то из гула голосов можно вычленить отдельные реплики:

– Обратитесь в поликлинику.

– Я уже пятый раз к вам прихожу.

– Пожалуйста, помогите.

– Обезболивающее не действует.

– Ой, больно.

– Мамочка!..

– Ретровирусное отделение – вход через заднюю дверь.

– Сэр, по одной пачке презервативов в руки. Сэр, прошу вас!

– Мадам, соблюдайте очередь, пожалуйста.

– Сколько можно ждать!

Запах хлорки смешивался с душком туалета – хороша стерильность.

Я присела на стул.

Санитарки в зелёных халатах стараются успокоить заполошных мамаш, постовая медсестра заполняет медицинские карты. Плакаты на стенах призывают сдать анализ на ВИЧ. Результат – в день обращения. Какое-то дежавю прямо.

Вдруг женщина в очереди начинает голосить: Азафа мвана имве. Азафа мвана ванга![104] Она держит на руках безжизненного младенца в розовом комбинезончике. К ней подбегает врач и срочно утаскивает её в кабинет. Где же они были, когда умирал наш Куфе? – вдруг подумала я. Мне стало так погано на душе, что я подскочила со стула, почувствовав сильное головокружение. Присев на полминутки, я немного отдышалась и пошла домой.

Увидев моё зарёванное лицо, соседка молча посмотрела на меня, но не стала ни о чём расспрашивать. Я же оплакивала брата – в первый раз с тех пор, как мы его потеряли. Господи, он же был такой маленький. Ведь они могли спасти его. Но даже не попытались.

Совершенно измученная, я наконец заснула. И снилось мне, что я играю с маленьким Куфе, а он так заливисто смеётся, всё смеётся и смеётся, но вот уже, просыпаясь, я слышу низкий саркастический смех Эналы, обнаружившей исчезновение телевизора, утюга и радио. Я рассказываю ей про Али, а она говорит, что ничего удивительного, даже смешно. Потом, уставившись на меня, она язвительно спрашивает:

– А сама-то ты что думаешь – зачем он к тебе наведался?

– Просто соскучился.

Энала снова хохочет. Запрокинув голову.

– Да что ж ты такая наивная, иве! – с нажимом говорит она. – Прямо невинное дитя.

Ничего себе невинное.

– Я, между прочим, беременна, – вдруг выпаливаю я, и сама удивившись этому открытию.

– Я знаю, – спокойно говорит Энала.

– С чего бы это?

– А с того, что шея у тебя стала темнее, чем лицо. И тебя рвёт постоянно. И на запахи реагируешь. Что собираешься делать?

Где-то у соседей бормочет радио, по телику в нашей гостиной начинаются утренние новости, предваряемые музыкальной заставкой со свистом орла. Сразу же вспомнился Тате, к горлу подкатил ком.

Что бы он сказал мне сейчас? Я знаю, что он бы мне посочувствовал. Но ничего, когда-нибудь я завяжу с такой жизнью, пойду учиться, как он мечтал. Выучусь на медсестру. И снова буду ходить в церковь.

Слух резанули слова диктора: «Новости Лусаки: в одной из выгребных ям Чаисы сегодня обнаружено тело мёртвого младенца. За месяц это уже третий подобный случай. Предлагаем вашему вниманию репортаж Анастасии Нчимуньи».

«Это ж кем надо быть, чтобы убить собственного ребёнка? Этим вопросом задаются нынче многие жители Лусаки. Сегодня один из жителей наткнулся на лужу крови возле уличного туалета. Оказалось, кто-то выбросил в выгребную яму новорождённого. Граждане требуют, чтобы полиция нашла виновницу этого ужасного преступления». Журналистка в синей кофточке и ладных тёмно-зелёных брючках в обтяжку стоит посреди размытой дождями площадки, её красные кроссовки заляпаны грязью. Почувствовав позыв к рвоте, я придвигаю к кровати ведро и наклоняюсь над ним. Потом откидываюсь на подушки и перевожу дух. Репортаж продолжается. Анастасия Нчимунья – красивая, высокая, со светло-кремовой кожей и тёплым проникновенным взглядом. Её карие глаза глядят с экрана прямо на меня. Мелькают кадры возмущённых соседок.

«А сейчас мы покажем вам очень тяжёлый материал, так что будьте осторожны, – говорит коллега Анастасии, довольно симпатичный парень. – Людей восприимчивых просим воздержаться от просмотра». Анастасия стоит рядом, перелистывая страницы на планшете. На заднем плане причитают женщины:

– Какой ужас…

– Найти бы эту негодяйку…

– И куда только смотрит правительство…

– Уж лучше бы аборт сделала. Зачем было убивать живого ребёнка?

– Вот именно!

Слова выстреливают в меня, словно картечь. Камера делает наезд: мужчина в чёрной робе вытаскивает из выгребной ямы пакет, измазанный в крови и фекалиях. Он разводит палочкой края пакета: внутри лежит серое тельце младенца – это мальчик. Конец репортажа.

«С вами была Анастасия Нчимунья из Чаисы, город Лусака», – говорит диктор в студии.

Из ступора меня выводят слова Эналы:

– Иве, ты как, всё ещё неважно себя чувствуешь? – Подруга смотрит на меня, сочувственно наморщив лоб.

Я киваю.

– А ты знаешь… – Она мнётся, не зная, как сказать.

Кто отец моего ребёнка? Конечно, я не знала.

– У тебя есть какие-то родственники? – Опять вопросы про семью.

– Только брат.

– Этот воришка? – недовольно спрашивает она.

Я молча киваю.

Энала подсаживается ко мне, и какое-то время мы обе молчим.

– Ты оставишь ребёнка? – наконец спрашивает она.

Не поворачиваясь к подруге, я грустно мотаю головой. Я и сама не знала, что решение уже принято. Откашлявшись, твёрдо говорю:

– Нет.

– Ладно, тогда одевайся и пошли работать. Завтра нам понадобятся деньги.

Я даже радуюсь возможности развеяться. Сегодня я достаюсь моему постоянному клиенту, которого про себя называла вонючкой. Когда в самый первый раз я выдержала его «амбре», он назвал меня лапочкой и пообещал попользоваться мной и на следующий день. Вонючка платит мне по 150 тысяч и даже вызывает для меня такси до дома – вот сколько стоит быть лапочкой. Помню, в самый первый раз меня вёз домой лысый таксист, который, прекрасно понимая, кто я такая, всю дорогу слушал госпелы[105].