– Послушайте, наш офис расположен возле поликлиники Чиленье. Напротив ресторанчика Бома и полицейского участка. Вы знаете, где это? – сказал Элиша.

– Да, знаю.

Мимо прошли две женщины, и Элиша поздоровался с ними.

Мне вдруг стало стыдно, а когда Элиша обернулся, чтобы продолжить со мной разговор, я убежала.

Глава 20

Глава 20

Энала давно стала для меня близким человеком, ещё со времён бродяжничества. Мы понимали друг друга с полуслова, вместе нюхали клей под мостом, спали на одной картонке и смеялись по поводам, которые были понятны только нам двоим. Так между нами возникал некий момент приватности, хотя в том мире, где мы жили, приватность была невозможна, но мы всё равно выдумывали её для себя. На улицах Лусаки, где мы никому не были нужны, всё оказалось перевёрнутым с ног на голову: мы прилюдно испражнялись, выбешивая чистеньких и благополучных, но если мы шептались в сторонке, то это уже личное.

Энала меня многому научила. Она знала, как правильно воровать и выбирать жертву. Например, Энала отвела меня однажды в северную часть Лусаки и показала здание из тёмного кирпича, в котором располагался банк «Барклайс»[113].

– Надо обращать внимание на тех, кто выдаёт себя странным поведением, – объясняла Энала. – Например, идёт дяденька, шевелит губами, хмурится, что-то подсчитывает, бормочет под нос. Значит, он точно несёт в банк свои денежки. Или про женщин: если женщина прижимает к себе сумочку, значит, в этой сумочке явно есть чем поживиться.

Энала знала, как спрятать заначку так, чтобы Рудо не нашла её, даже раздев нас донага. Она искусно врала в глаза и не краснела, а ведь это тоже талант. Если у меня начинались месячные и сильно кровило, Энала оставалась со мной и играла в чиято.

Я училась всё делать как она: воровать и защищаться от обидчиков. Если она велела убегать, то я убегала, и Энала всегда следила за тем, чтобы я была в безопасности. Да, она была моим защитником и другом, заменив Али.

Я делилась с ней самым сокровенным, заводила разговоры про моих умерших родителей и Куфе. Рассказывала про лусакскую школу для девочек, про свою жизнь в Нортмиде. И, даже нанюхавшись клея и еле ворочая языком, Энала всё равно слушала меня. Лежала, прикрыв глаза, слушала в сотый раз мои семейные истории и задавала вопросы, ответы на которые ей были давно известны.

– А что значит «Тате»? – спросила она однажды.

– Это сокращённое от Бо Ндате, что на лозийском означает «отец».

– Но ведь тебя зовут Чимука – разве это не на языке тонга?

– Да. Потому что моя мама – из народности тонга.

– Но ты же первенец. Почему тебе дали имя на тонга, если отец – представитель лози?

Вспомнив мамин рассказ, я и этому нашла объяснение.

– Да потому, что, когда я родилась, папа был далеко и мы жили отдельно. Его родня совсем заклевала маму, потому что перед этим у неё было много выкидышей. Уж никто и не надеялся, что я появлюсь на свет, потому-то меня и назвали Чимукой, что означает «поздняя».

– А откуда ты всё это знаешь?

– У нас была соседка Бана Муленга, мама с ней дружила и всем делилась, как я с тобой. Я просто подслушивала их разговоры.

Одна за другой в моей памяти оживали картинки раннего детства, и я описывала их Энале.

– Ну да, ну да, – кивала она, деликатно умалчивая, что я давно повторяюсь.

В дни, когда нам не удавалось выклянчить или украсть денег, мы рылись в мусорке, надеясь найти остатки варёной курицы или хотя бы корочку хлеба. В такие моменты мне было важно вспомнить, что есть и нормальная жизнь, и я рассказывала подруге про мамину стряпню.

– Мама очень вкусно готовила, – хвалилась я, набивая рот хлебом недельной давности. – Подняв глаза на красную неоновую вывеску «Просто курица»[114], я прибавляла: – И особенно курочку. Прямо пальчики оближешь, со специями, и всё такое.

А когда заканчивался клей и мы до крови расчёсывали ранки от комариных укусов, я вспоминала вслух про комнату, что делила с Бо Шитали. В ярких красках описывала кровать под цветастым покрывалом и как скрипели пружины, когда мы начинали ворочаться. Я описывала Энале луну, что светила сквозь наши синие занавески, и пыталась представить, что вот прямо сейчас у меня перед глазами и те самые занавески, и луна.

Все эти разговоры поддерживали во мне надежду, будто всё ещё можно вернуться в ту, нормальную жизнь. В такие минуты и одежда моя казалась чище, а кожа – гладкой как атлас. В тех мечтах я пахла туалетным мылом, а Бо Шитали крепко обнимала меня, чтобы я поскорее уснула. И тогда я действительно засыпала, но действие клея кончалось, и в мою кожу впивались насекомые, напоминая о жестокой реальности.

Потом мы с Эналой переехали в бордель, а позднее сняли домик, став более самостоятельными.

Но ближе к 2003 году в наших отношениях произошли резкие перемены. Энала шла напролом, никогда ни в чём не сомневаясь, а я всё ещё впадала в моральные рассуждения. Энале надоели мои истории, и она всё чаще засыпала под них. Если я продолжала грызть ногти, то она давно перестала это делать – отрастила длинные и красила их красным лаком.

Однажды ночью Энала заполучила себе богатого покровителя. Он появился как-то на синем «паджеро» в компании друзей. Вытащив толстый кошелёк, он принялся выбирать себе девушку и указал на Эналу:

– Беру тебя.

Томно улыбнувшись, Энала забралась к нему в машину и уехала.

Он дал ей столько денег, что и не пересчитать. Энала решила устроить небольшой праздник и привела меня на рынок Читенье, где мы отоварились целым ящиком пива. Ох, ну и тяжело же было его тащить по жаре. Мы тогда так напились, что у меня развязался язык и меня понесло:

– Эх, видела бы ты моего Тате. Он был такой умный, такой красивый.

– Знаю-знаю, уже слышала. Тебе самой-то не надоело?

– В смысле?

– Ты так расписываешь своего отца, как будто он был весь из себя идеальный.

– Но ты же его не видела, зачем так говоришь?

– А мне и видеть не надо, Чимука. Ты же сама рассказывала про Сандру. Может, потому он и умер таким молодым, а потом твоя мама свела счёты с жизнью?

Эти слова ужалили меня прямо в сердце. Я подняла глаза на Эналу. На её лице было написано полное безразличие – возможно, она была слишком пьяна, чтобы считаться сейчас с моими чувствами.

– Ты его не видела и не знаешь, – упрямо повторила я.

– Послушай, иве, не у одной тебя было счастливое детство.

– А что ж ты столько лет молчала? – с вызовом сказала я, отвернувшись. – Давай, расскажи про своё счастливое детство.

Наступила минутная пауза, когда я не могла понять – то ли Энала заснула, то ли вспоминает, но тут она заговорила:

– У меня тоже была отличная семья. Я была единственным ребёнком у идеальных родителей. – Эти слова она произнесла не без доли ехидства. – Жили мы в Калулуши[115], я училась в дорогой частной школе. У меня было всё – дорогие игрушки, самая лучшая одежда. Родители работали в компании «Замбийские авиалинии» и летали по всему миру, иногда брали меня с собой. – Поставив бутылку на журнальный столик, Энала начала перечислять, загибая пальцы: – Я побывала в Мумбаи, во Франкфурте, Йоханнесбурге, Белграде, Риме, Порт-Луи[116], в Ларнаке, Лондоне, Нью-Йорке. На мой день рождения родители звали своих друзей вместе с детьми, избалованными донельзя. Меня задаривали игрушками, которых и так было полно, и все распинались, какая я красивая и смышлёная девочка.

Вот это да! Я и представить не могла, в каком шикарном мире вращалась моя подруга.

– А потом, – продолжила она, – в 1994 году, когда мне исполнилось одиннадцать, авиакомпания обанкротилась, и многие потеряли работу, включая моих родителей. Пришлось продать дом, распродать всё и переехать в другой район. Родители уже не могли оплачивать мою частную школу, и меня перевели в государственную, где надо мной смеялись, потому что мой английский был идеальным. Смеялись не в лицо, конечно, но я же понимала. Дома всё было ужасно. Папа с утра отправлялся на поиски работы и возвращался вечером совершенно раздавленным. У него началась депрессия, и он стал прикладываться к бутылке.

Энала приподняла коричневую бутылку «Моси», чокнулась с воздухом и горько рассмеялась.

– Он пил и пил каждый день, а потом взял и умер. Мама к тому времени уже была на грани безумия. – Вдруг Энала заплакала. – Мамочка, моя бедная мамочка… Она так горевала, что здоровье её просто не выдержало. Вот почему я теперь никогда не плачу.

И это было чистой правдой: Энала действительно никогда не плакала, сегодня – в первый раз.

– Вот почему я не могу пойти к богатым домработницей. Потому что там живут люди, которые когда-то лебезили перед моим отцом. Подтирать попы детям их детей? Уж нет.

Горько вздохнув, она заключила:

– Так что и мне есть что вспомнить, Чимука, и есть по чему печалиться… Когда маму похоронили, я точно знала, что сбегу из Калулуши. Не хотела, чтобы родственники забрали меня в такую дыру, как Петауке[117]. Я переоделась в мамину форму стюардессы, поймала машину и уехала. Водитель грузовичка, что согласился подвезти меня, лапал меня за грудь, от чего и кончил. – Энала издала горький смешок. – Вот так я оказалась в Лусаке.

Где-то на улице залаяла собака, Энала молчала, больше не сказав ни слова. Тему детства она закрыла навсегда.

Это и был тот самый день, когда в наших отношениях всё переменилось. Энала не желала больше заниматься воспоминаниями, а я продолжала держаться за своё детство, и по этой причине она считала меня слабачкой. Можно, конечно, свалить всё именно на это, но была ещё и другая причина. Основы нашей дружбы пошатнулись и потому, что в нашей жизни появилась третья девушка, которая встряла между нами. И вот у них как раз было гораздо больше общего: обе – смелые и бесшабашные, напористые и громкие в выражении своих эмоций. Они даже смеялись одинаково – с неким презрением ко всему миру, откинув голову назад. Даже когда они сидели вдвоём и просто молчали, я всё равно чувствовала себя третьей лишней. С самого первого дня, как появилась та, третья, они вели себя так, словно знали друг друга всю жизнь. Их дружба была более естественной, что ли. И я с тоской наблюдала, как Энала постепенно отдаляется от меня.