И тут мой клиент свернул на объездной путь в сторону Каирской дороги.
– Куда это мы? – насторожилась я.
– Просто покатаемся немного. – Он испытующе глядит на меня через зеркало заднего вида, и я напрягаюсь ещё больше, потому что, как правило, клиенты не смотрят тебе в лицо.
– М-м-м… – неуверенно промямлила я, надеясь, что он как-то объяснит, что значит «покатаемся». Но мужчина молчит, с улыбкой глядит на дорогу. Он повёз меня совсем в другой конец города через Чёрч-роуд – тихую улочку с ворохами листвы и мусора на обочине.
– Итак, Мэри, как тебя зовут на самом деле?
– Ха? – Я изображаю полное непонимание.
Он улыбается белоснежной улыбкой. У него неправильный прикус, верхний ряд зубов заходит за нижний, как у кролика из мультика. Впереди – заправка «Лонгакрес», мы с Эналой иногда работаем неподалёку. Припарковавшись, мужчина включает свет в салоне. Вокруг ни души, если не считать одной-единственной машины возле дальней колонки и обслуживающего персонала.
Свет в салоне падает на мои оголившиеся ляжки, и я ёрзаю на сиденье, пытаясь одёрнуть юбку. Мимо проходит рабочий заправки и бросает любопытный взгляд на тонированные стёкла.
– Откуда это у тебя? – спрашивает незнакомец, кивая в сторону моих шрамов. Он слегка дотрагивается до одного и быстро убирает руку.
– Не помню уже.
– Ты голодная?
– Да не очень, – говорю я, но в животе предательски урчит.
– Ладно, Мэри, пойду куплю нам что-нибудь поесть.
Я молча киваю.
Рабочие заправки собрались в кружок и весело что-то обсуждают, поглядывая в нашу сторону. Мужчина открыл водительскую дверь и вышел. Воспользовавшись его отсутствием, я лезу в бардачок и нахожу там какие-то документы, визитку и несколько мятых банкнот. Не пересчитывая, я быстро сую деньги вместе с визиткой в лифчик. Скоро возвращается хозяин машины и вручает мне пакет с двумя пирожками и бутылку кока-колы. Я откусываю пирожок, он с мясом. Я начинаю жевать, время от времени запивая пирожок колой. Мужчина вежливо молчит и не торопит меня.
– Ещё не хотите? – спрашивает он.
– Нет, спасибо.
Он снова улыбается, как добрый мультяшный кролик, и тихо смеётся, сморщив нос.
– А говорили, что не голодны.
Я тянусь к дверной ручке, намереваясь выйти, но дверь не поддаётся.
– Простите, эта дверь открывается только снаружи, – вежливо говорит он. Его тон должен бы меня успокоить, но я слишком много в жизни повидала и снова дергаю дверь. Мужчина спокойно жуёт свой пирожок, мелко и по-кроличьи работая челюстями. Мне становится смешно и страшно одновременно, я уже чувствую едкий запах собственного пота. Я случайно нажимаю какую-то кнопку на двери, и стекло опускается, предоставив отличную видимость снаружи. Я снова нажимаю кнопку, стекло поднимается.
– Так ты Мэри или как? – Он поспешно доедает свой пирожок, вытирает руки салфеткой. У него большие ладони с длинными, почти женственными пальцами.
– Я – Чичи, – сбивчиво говорю я.
– Ну ты же не маленькая девочка. А полное имя какое? Чилеше?
– Нет, Чимука.
– И сколько же тебе лет, Чимука?
– Двадцать один. – Лучше приврать.
– Вы полицейский? – всё равно спрашиваю я.
– Нет, – отвечает он, старательно дожёвывая второй пирожок, отчего на шее его выступают вены. Наконец, вытерев рот платком, он поворачивается ко мне. – А почему ты спрашиваешь?
– Тогда кто вы? – Он накормил меня, ничего не прося взамен, что ему надо? Мне не терпится понять.
Сделав несколько глотков колы, он говорит:
– Меня зовут Элиша Банда, и я социальный работник, помогаю беспризорным девочкам Замбии.
О, сейчас бы Эналу на моё место, она бы ему ответила. Закатила бы глаза и сказала: «Ага, социальный работник, мать вашу». Я вежливо улыбаюсь, а про себя думаю: знаю я таких. Ходят по городу, мутят воду. Строят из себя душек, изображают заботу, но ничем не помогают. Ну, могут подарить тёплую куртку, обувь, шапку, угостить горячей едой, как сейчас. А потом, втёршись в доверие, приводят съёмочную группу, потому что им нужно снять материал или тиснуть статью в газете. Самые мерзкие изображают влюблённость. «Я бы на тебе женился, ты красивая, – говорят они. – Я хочу, чтобы ты доучилась». Скажут что хочешь, лишь бы забраться тебе под юбку. Такие очень предусмотрительны и используют резинки самого высшего качества.
– Если позволишь, я бы хотел познакомиться с тобой поближе, – говорит Элиша.
– Узнать меня поближе?
– Ну да. – Он с интересом глядит на меня.
– Это ещё зачем?
– Хочу понять, как ты оказалась на улице. Когда ты бросила школу?
– Школу? С чего вы взяли, что я ходила в школу? – Я насмешливо сплетаю руки на груди.
Мы сидим, задраенные в этой машине, словно в другом измерении, наши голоса отскакивают от стен салона и плавают в невесомости.
– Я догадался по тому, как ты разговариваешь.
– А как я разговариваю? – Я нервно расплетаю руки, не зная, куда их деть. Я кидаю на него гневный взгляд, опускаю стекло и тянусь к ручке снаружи. На меня дохнуло бензиновыми парами и гулом шоссе. Он даже не пытается остановить меня. Когда я вылезаю из машины, работники заправки молча смотрят на меня. Я пытаюсь одёрнуть юбку на своих пышных формах, и юбка едва не трещит по швам. Зябко обхватив себя руками, я шагаю в сторону бульвара Лос-Анджелес, ходу до него минут десять. Ох уж эти общественники, все одним миром мазаны. Обещают кинуть к твоим ногам весь мир.
«Дети – наше будущее».
«Это наши общие дети».
Они улыбались на камеру, мелких брали на руки, по-свойски обнимали за плечи тех, что постарше. Дарили футболки на вырост, синие
Белые волонтёры рассказывали нам о Христе исключительно на бембийском языке и исключительно в День молодёжи, как будто в другие дни Христос не существует.
На их белых футболках сияли принты с надписью «
«Господь любит детей».
«Да приидут дети ко мне».
«Если б все были такими, как вы…»
Они обнимали нас как родных, называли по именам, стараясь не перепутать. Они сидели с нами, вели многочасовые беседы, а потом уходили, даже не догадываясь, что мы успели их обворовать.
Многие из них возвращались через год, и всё повторялось снова.
Под Рождество и на Новый год они приносили нам подарки. Некоторых ребят увозили в приют или распределитель. Такие места точно были не для меня, и я упиралась, как могла. Все эти заведения были похожи на переполненные тюрьмы, где ребят заставляли заниматься уборкой, стиркой и частенько поколачивали безо всякой на то причины. Лично я попадала туда два раза и оба раза сбегала. Как бы ни называлось это место, будь то Христианский центр надежды или распределитель «Надежда на будущее», подход к детям был чудовищный.
Когда мы с Эналой переехали в бордель в Чилулу, активисты от нас отстали. Сто лет бы их не видела, и вдруг появляется этот Элиша, Элиша Банда. Он не был похож на других общественников. Он вышел на связь один, не устраивал никаких шоу, не впаривал мне листовки. Он общался лично со мной, глядел только на меня, понимал меня. Но я всё равно не верила, знала, что он ничем не лучше остальных. Ну да, он выслушал меня, покормил, запомнил моё имя. Но он всё равно его забудет, выполнив свою работу. Пройдёт мимо и даже не узнает в этой полненькой девушке в тесной сатиновой юбке Чимуку, что имела наглость обокрасть его.
Я иду в сторону бульвара Лос-Анджелес и чувствую за спиной шаги. Иногда тут ошивается сумасшедший Буба, цепляется ко мне с Эналой за вызывающий вид. Может, это он, а может, ещё кто-то. Я ускоряю шаг. В такой узкой юбке особо не побегаешь, а каблуки у новых босоножек с леопардовым рисунком ещё выше, чем у выброшенных на помойку красных туфель с блёстками. Ноги увязают в грязи, и я чувствую, что преследователь настигает меня. Развернувшись, я выкрикиваю: