Подруг разместили в прохладной комнате с двумя кроватями, узкой и широкой, на обе с потолка свисали скрученные, как полотенце, москитные сетки. На желтых стенах на уровне пояса краснели и синели узоры незнакомого, но определенно африканского орнамента. Хозяин, судя по всему, был рад гостьям: на столике оставили фрукты и глиняный сосуд. Банановый джин, как пояснила Кармелита. Так и не понятно было, откуда родом хозяин дома, хотя его акцент казался знакомым.

– О, смотри-ка, наши балдахины для принцесс, – засмеялась Лейла, распуская москитную сетку, похожую на винтажный тюль. Кармелита помогла расправить ткань вокруг кроватей, объясняя, как важно, чтобы внутрь не залетело ни одно насекомое. Обе пританцовывали и напевали мелодию ламбады, во всяком случае, Лейла знала песенку из детства под таким названием, лет тридцать назад в Ташкенте была на нее мода.

– Посидим в саду? Все равно почти утро.

Лейла обрадовалась: совсем не хотелось спать, может, потому, что обе отдохнули в самолете. Все тело покалывало от напряжения, слишком многое случилось за последние сутки. Подруги сняли тяжелые комбинезоны служащих Почты Хайфы и обернулись грубыми льняными простынями с кровати, как тогами, накрыли плечи полотенцами, вышли в сад. Стрекотала дикая африканская ночь. Даже в темноте и при слабом свете керосиновой лампы природа завораживала. Огромная трава и нездешние цветы, деревья переливались глубокими ночными оттенками зеленого. Все таило опасность, невероятно притягательную и обостряющую красоту вокруг.

Посреди сада стоял большой деревянный подиум с обеденным столом, чем-то похожие топчаны для долгих чаепитий были во дворах далекого среднеазиатского детства. Подруга устроилась в уголке, спрятала ноги под простыню и положила керосиновую лампу рядом. Лейла села у другого края деревянной платформы, сняла с горлышка бутылки две глиняные чашечки, положила их на пол и разлила джин:

– Ну, за наше африканское приключение, дарлинг!

– Наздоровие! – ответила Кармелита.

Они долго говорили о мире, том и этом. Кармелита объясняла, почему поведение и слова подруги казались здесь такими странными, Лейла – что многое отсюда абсурд по меркам мест, откуда родом она. Обе заливались смехом. Чуть погодя Лейла опять напела мелодию ламбады, мулатка подхватила, и они принялись танцевать на траве босиком, забыв про москитов и миры вокруг. Начинало светать, ночные опасности таяли, делались прозрачными и неважными. Запыхавшись, девушки присели на подиум. Подруга отвернула лицо, опустила голову и умолкла.

– Что такое, Кармелиточка, ты чего, устала?

– Знаешь, я тут вдруг подумала. Над твоими словами. Я про ту мою великую любовь.

– Угу, и что?

– Думаю, ты права. Это, действительно как наркотик – и неограниченная радость, эйфория, и ужасная неконтролируемая ломка после. Иллюзия. Обман себя. – Она замолчала, а Лейла участливо кивала, хотя подруга и смотрела в другую сторону. – И сколько времени я потратила совершенно зря, на эти свои фантазии, на полную ерунду.

Лейла поддакивала, как со всеми обычно, только теперь и ее душа словно бы сжималась. Кармелита продолжала, не глядя на нее:

– Гонялась за миражом, которого и нет на самом деле. Вместо того, чтобы жить, строить настоящие отношения. Только представь. Десять лет, каждый день самой прекрасной юности. Которая уже прошла. Сколько я могла узнать о себе и мире за это время. А я не узнала.

Сердце откликалось и подсказывало слова, но Лейла ждала, пока подруга выскажется, и только потом ответила:

– А знаешь, вот рилли, ты мне нравишься в этом мире гораздо больше.

– Как это? Мне кажется, по сравнению с той Кармелитой, о которой ты говорила, я просто унылая размазня. Нет, правда. Занимаюсь скучнейшим делом, боюсь потерять какие-то там перелеты раз в пару лет домой. Живу дурацкой мечтой, которую даже не пробую воплотить. Только убегаю от нее все дальше.

– Кармелиточка, не говори так, ты чудесная. Подумай, может, это как раз сберегло твою душу, ай мин, сохранило ее такой же светлой, как и десять лет назад? Столько внутренней работы ты уже проделала, почти исцелила сама себя. Подумай, какая ты смелая и честная с собой.

Подруга едва не плакала. Лейла видела, но продолжала:

– Кармелита из моего мира за последние десять лет перепробовала все, лайк тоталли все, думаю, многое до сих пор не может себе простить.

– Правда? А что у нее такого было?

– Ну, вотевер. – Лейла с удивлением поняла, что и не знала ничего толком о Кармелите из своего мира, да и та о ней, хотя они много времени проводили вместе. – Только вот насколько я вас обеих знаю, ай мин, тебя тут и там, эта иллюзия, она точно для тебя лайк спасение. – Лейла видела слезы подруги, с трудом удерживалась, чтобы и самой не заплакать. – Вот ты говоришь … но это все равно лучше, чем те же настоящие наркотики … ай мин, ну, например.

Кармелита уже рыдала, пытаясь иногда улыбаться. Выглядело комично, но по-настоящему трогало.

– И посмотри на себя. У тебя огромное, полное чистой любви сердце, ты готова ее дарить и принимать, ай мин, ты так хочешь глубоких отношений, может, даже семью. Кармелиту из моего мира сложно представить такой.

Лейла замолчала, получается, и внутри ее авантюрной поверхностной Кармелиты всегда жила такая вот, другая.

– И ты же еще молодая и такая лавли, кьют. Вот-вот встретишь его, того самого человека, создашь счастливую крепкую семью.

Кармелита уже не сдерживала себя, плакала заразительно и прекрасно, так, что и Лейла ударилась в слезы. Подруга протирала иногда глаза краешком покрывала. Потом успокоилась, замолкла и скорчилась как от боли.

– Ну что такое опять? Телл ми… – Лейла удивлялась нежности в своем голосе.

– Но я-то … я-то знаю, что всегда буду ее любить, – тихо и серьезно ответила Кармелита, опять зарыдала, – даже полностью осознавая, что это иллюзия, наркотик и так далее, понимаешь?

– Ну, люби, кто же тебе мешает, – улыбнулась Лейла.

Уже совсем рассвело, тишина и мягкость разливались повсюду сначала розовым, потом оранжевым утром. Сияющий сад вокруг казался теперь тоже прекрасной выдумкой. Подруги вернулись в комнату, захватив с собой пустую бутылку из-под джина. Обе отключились почти сразу, как только добрались до кроватей.

– А про Довиль ты же точно не слышала, да? Грузовик там, фешен-показ… – уже засыпая, спросила Лейла, но подруга не отвечала.

Глава 2

Глава 2

Солнечные лучи били через москитную сеть прямо в глаза. Подруга еще спала. Так она была похожа и одновременно нет на ту, другую Кармелиту. Повезло с генами – в тридцать с хвостиком выглядеть как подросток, даже на заспанном лице ни складки или морщинки. В мире Лейлы все бьюти-бренды хотели, чтобы с ними работала именно Кармелита, идеальный представитель для любого из них.

– Привет, – широко улыбаясь, подруга нашарила часы рядом с подушкой, – вот мы поспать!

Лейла только счастливо кивнула: было все равно, сколько времени, на какой широте и долготе они находятся. Кармелита приподняла москитную сетку и знаком позвала подругу к себе. Обе полулежали и лениво потягивались, ловя солнечные блики.

– Ты обещала рассказать еще про свой мир. – Глаза девушки блестели. Что-то изменилось за ночь, в ней появилась игривость, но не легкомыслие и хулиганство, как у Кармелиты в другом мире.

– Что тебе рассказать… – Лейле была непривычна роль посланника цивилизации. – Вот я же говорила, что ты там у нас пиарщик и фешен-блогер?

– Да, – засмущалась Кармелита, – хотя это и звучит как специалист по насыпанию песка в пустыне, если честно.

– А вот Адольф, который этот ваш художник Ади, он был лайк… – не получалось найти слов, все было не то, да и Лейла отвыкла говорить напрямую, – он в нашем мире делал страшные вещи.

– Что, рисовал еще хуже? – заливалась Кармелита, в Африке ее смех был легким, плечи расправились, вся она была как пружинка, которую отпустили.

– Нет-нет, он … М-м, не знаю, как это у вас в мире и было ли. А у нас лайк в начале двадцатого века случилась Первая мировая война, и в Германии жить стало совсем тяжело.

– В начале прошлого века была Великая война, ты про нее?

– Не знаю, скорее всего, да. Энивей. Все равно говорю не то. – Лейла перевела дыхание. – У нас Ади пришел к власти в Германии, когда там был полный хаос … а потом захватил почти всю Европу, а хотел весь мир. Если ваш художник это он, конечно, а не какой-нибудь его сумасшедший фанат. У вас тут, случаем, не было другого Ади, Гитлера в середине двадцатого века? Он тоже мечтал стать художником, кстати, но что-то с творческим началом у него не заладилось.

– У нашего Ади с творческим началом не заладилось тоже, – Кармелита со смехом повернулась на бок, – у него просто был хороший, как это … продвигальщик? – подмигнула застывшей Лейле. – Про второго такого Ади не слышала, а этот как раз в весьма почтенном возрасте.

– Вот, а у нас он свои эти дурные фантазии воплощал в жизнь. Ну, ай мин, все эти деления на людей высшего и похуже сортов, самыми «грязными» он считал евреев, но там и другим досталось …

– Он и до сих пор так думает, – поддразнила Кармелита.

– Да, – Лейла чуть раздражилась, – только одно дело что-то лайк думать, а другое – переселять людей в отдельные гетто, а после в кон-цен-тра-ци-он-ные лагеря.