В прошлом году, после первой в моей жизни экскурсии, когда автобус подъезжал к школе, все дети, хихикая, спрятались под сиденья.

— Давай же, прячься! Скорее! — кричали они мне, но я единственная осталась сидеть. Я хотела, чтобы моя мама увидела меня издалека, чтобы мое сияние появилось из-за поворота раньше меня самой.

В гримерке театра стояла ваза с мини-шоколадками «Марс». Мне разрешили взять, сколько захочу.

«Не стесняйся, милая», — повторяли все то и дело.

Еще там была кола, и ее мне тоже разрешили пить сколько влезет, хотя места во мне после ужина было не так уж много. Но я все-таки выпила целый стакан, а потом меня позвала мама, потому что настало время пожать руку исполнителям главных ролей. Они громко засмеялись, когда я сказала: «Приятно с вами познакомиться». Даже загоготали.

— На самом деле это мама велела мне так сказать, — пояснила я.

И моя мама тоже загоготала.

— Да мы же тобой восхищаемся! — крикнула она мне вслед, когда я уходила сложив на груди руки и опустив голову.

Я вышла из гримерки и, не оглядываясь, пошла куда-то, пока не оказалась в узком коридорчике между темными шторами. В конце коридора на складном стульчике за складным столом сидел пожарный. Он пил кофе из пластикового стаканчика.

— Юная леди, что это вы тут делаете? — строго спросил он. Я испугалась.

— Я пришла посмотреть на маму, — сказала я, развернулась и побежала назад по коридору.

— Эй-эй! — крикнул он. — И где же твоя мама?

Этого я не знала. Я свернула за угол и оказалась в каком-то захламленном помещении. Рядом с горой составленных друг на друга деревянных стульев стояли черные коробки, а на коробках стояли три тролля. Это были ненастоящие тролли, но я все равно не решилась пройти мимо них, а возвращаться назад к пожарному мне тоже не хотелось. Так что я осталась на месте. Из темноты на меня таращились тролли со зловещими ухмылками, и я тихонько заплакала. Так я простояла до тех пор, пока меня из-за единственной двери в помещении вдруг не позвала мама. Она ворвалась ко мне в ярко-синем халате, с ярко накрашенными красными губами и глазами, густо подведенными черным.

— Вот ты где! — сказала она. — С чего ты вздумала прятаться? Пойдем скорее, мы уже начинаем!

Мне выделили место в первом ряду. Мягкое красное бархатное кресло было таким роскошным, что я решила не садиться на подушку, которую дала мне мама, а положила ее на колени и обняла обеими руками, как плюшевую игрушку.

Огни в зале погасли, занавес открылся, спектакль начался. У одного из актеров, которому я пожимала руку, лицо было в черном гриме, а уши — с длинными острыми кончиками. Это был Мефистофель. Другой, менее известный актер играл Бога. Он был в блестящем костюме, чем-то похожем на мой диско-наряд, только он был не в шортах, а в брюках, и не розовых, а белых. Мефистофель рычал и кудахтал. Тут появился профессор Фауст, другой известный актер, который так гоготал надо мной. На сцене он в основном орал. Время от времени к ним выходила какая-то женщина, которая визжала так громко и пронзительно, что приходилось закрывать уши руками и от стыда прятать лицо в подушку. Фауст с восторгом смотрел на визжащую женщину. Дьяволу она тоже нравилась. Я этого не понимала, потому что моя мама была намного красивее. Но она должна была выйти позже. Я не знала точно, когда именно. В программке ее имя стояло в списке имен после слова «шлюхи». Моя мама ужасно радовалась этой роли, это была ее первая роль после моего рождения. До того, как я появилась на свет, она сыграла в нескольких пьесах и телесериалах, и тогда ее даже узнавали на улице. Но теперь уже нет.

«Я должна постараться, — повторяла она все время. — Если я сейчас не смогу обратить на себя внимание, этого уже никогда не случится. Тогда мне лучше умереть». Вообще-то она довольно часто это говорила — что хочет умереть. Накануне премьеры она бродила по дому как привидение. Я никогда еще не видела ее настолько не сияющей.

Чтобы ее порадовать, я все время повторяла, что она красивей всех на свете. Мой отец пытался ее успокоить, уверяя, что все будет хорошо, что она будет на сцене совсем недолго и что текста у нее всего пара строчек, но это ее только злило. Один раз я спросила, чего она так боится. И тогда она улыбнулась. «Я никогда не боюсь», — сказала она.

А я тем временем стала волноваться. Когда же наконец появятся шлюхи? Того, что мне ужасно хочется писать, я старалась не замечать. Может быть, мне удастся незаметно пробраться через весь зал в туалет в фойе. Где-то с краю позади меня тускло горела надпись «выход». Но выйти сейчас я не могла. Если бы я пропустила выступление моей мамы, она была бы страшно разочарована. Она же не просто так взяла меня с собой, да и такси было дорогое. Я покачивала крепко сжатыми ногами.

«Подумай про каникулы», — говорил мой отец, когда я плохо себя чувствовала. Сейчас я тоже попыталась это сделать. Я стала думать о божьих коровках, о том, как блестит на солнце мой диско-костюм, о большой стеклянной банке с карамельками в магазинчике во французском кемпинге, о длинной очереди голых людей в кассу. Одетыми там были только кассирша и я.

Но все эти мысли не помогли, писать хотелось ужасно. Я напрягла все мышцы так сильно, что меня затрясло. На сцене запел ангельский хор. Голоса звучали так высоко, легко и чарующе, что я расслабилась. Ощущение было странное, как будто я сплю. Сиденье сначала потеплело, но очень быстро стало холодным и мокрым. Я подумала, что никто, возможно, ничего не заметит, если не шевелиться, так что я просто уставилась на сцену, вцепившись в подушку.

А что, если моя мама выйдет именно сейчас, вдруг подумала я, и увидит, что я описалась прямо в первом ряду. Что, если она испугается и собьется? Тогда все будет испорчено. Тогда она захочет умереть.

— Пожалуйста, Боженька, — прошептала я. — Сделай меня невидимой.

Может, он спрячет меня в одной из черных коробок и посадит сверху тролля? Визги на сцене становились все громче, а я все сильнее прижимала лицо к подушке. Даже резкий запах мочи как будто стал не таким резким.

Меня напугало странное ржание, и я только успела увидеть, как моя мама умчалась в кулисы. Мефистофель прогремел что-то непонятное и сделал в ее сторону пару хватательных движений. Бог в белом диско-костюме наблюдал за происходящим на расстоянии. «Почему он ничего не делает?» — подумала я, прежде чем встала и начала в темноте пробираться к выходу.

— Тебе понравилось? — спросила меня мама в фойе, когда все закончилось. Она отпила большой глоток вина и беспокойно посмотрела по сторонам.

Мое красное платье успело высохнуть, но пахло до сих пор странно, а ноги были липкими. Я судорожно отодвинулась от мамы, раздумывая над ответом.

— Да, — сказала я наконец.

Моя мама тем временем уже повернулась ко мне спиной и не сводила глаз с двери, из которой только что появились исполнители главных ролей. Она замахала им и крикнула:

— Ребята, сюда!

Они помахали ей в ответ и направились к бару, к актрисе, которая так визжала на сцене. Она была ужасно веселой. А когда говорила, все время клала свою руку на руку Мефистофеля, который уселся рядом с ней.

— Эта женщина слишком много пьет, — сказала моя мама. — А потом творит не пойми что.

Я представила себе, как эта актриса скоро описается на барном стуле прямо в нарядном брючном костюме, и почувствовала огромное облегчение, как только моя мама предложила поехать домой.

Рождественская история

Рождественская история

Вечером накануне Рождества моя мама всегда убегала в гараж махать руками перед лицом. Так она сдерживала слезы. Каждый год она покупала цесарку и набивала ее смесью из телячьего фарша, густого трюфельного соуса собственного приготовления и лисичек, за которыми она ездила на фермерский рынок в соседнюю деревню на велосипеде, потому что машину днем забирал папа. И каждый год, доставая птицу из духовки, она кричала, что та не удалась. Это меня злило. Потому что она готовила божественную цесарку. Иногда я поддакивала ей, да, она и в самом деле не удалась, но ничего страшного. Я делала это, просто чтобы посмотреть на мамину реакцию.

В первый раз, когда я действительно сильно рассердилась, я схватила полбуханки хлеба, упаковку вареной колбасы и кусок сыра, засунула все это в котомку и отправилась на все четыре стороны. Мне тогда было лет девять. Котомку я смастерила сама из старого платья, резинки для волос и палки, точь-в-точь как дети из моей любимой книжки. В ней две сестры и двое братьев скитались с котомкой по Нью-Джерси после того, как мать бросила их на парковке. У них было немного денег, и они старались покупать только самое необходимое. Автор регулярно и очень подробно перечислял все их приобретения: чаще всего большую банку арахисовой пасты, хлеб и четыре яблока. Мне было интересно знать, сколько хлеба у них оставалось каждый день и на сколько им хватало банки арахисовой пасты. Чтобы согреться, они покупали сосиски или равиоли в банке, потому что стоили те недорого и их можно было разогреть над костром. И если ужин не удавался, один спокойно мог сказать об этом другому, не испортив настроения. По крайней мере, они никогда не говорили, что еда не удалась, только ради того, чтобы заработать комплименты.