Он очень много знал о философии. Иногда я даже за ним записывала.

«Душа происходит от „моего“, — было написано у меня в записной книжке кривым пьяным почерком. — Когда говорят „моя жизнь“, „моя любовь“, „моя депрессия“, это значит, что говорит душа. Желание происходит от „я“. Это разум. Можно сказать „я хочу быть счастливым“, но не быть им. Душа определяет. Желанием ты только решаешь, для чего открыть душу, а от чего закрыть».

О тех вечерах по средам я помню только обрывки: как он смотрел на меня, если я рассказывала что-то смешное; как он целовался; как он старался не сиять от гордости после того, как исполнял свой любимый фокус. Он умел трясти одной рукой с таким звуком, будто хлопает в ладоши. Этому его научил знакомый сантехник.

Писатель жил на последнем этаже самого высокого здания в городе, за торговым центром. Ему никогда не нужно было закрывать шторы. Между двумя книжными шкафами у него в комнате стоял странный шкаф с маленькими полочками и дверками. Однажды он достал из одного ящичка анальную пробку. «Не волнуйся, я ее вымыл», — сказал он. В другой раз он сунул руку за одну из дверок и вытащил конверт с кокаином. В тот вечер он сказал, что любит меня, а я от этого покрылась мурашками, и у меня защипало в глазах, потому что я знала, что он не врет.

Его гражданская жена с их дочерью жила на другом конце города. Он отправлялся туда каждые выходные. Писатель сказал, что не хочет выбирать между ней и мной. Он привел мнения древних и современных философов о том, что означает свобода индивидуума, личная независимость и искусство жить, а еще сказал, что никто не должен позволять поработить себя возлюбленному, члену семьи или начальнику.

Все, что он рассказывал о своей жене, я воспринимала как зацепку и надежно откладывала в памяти, чтобы потом собрать все зацепки и попытаться реконструировать их совместную жизнь. Они ездили на старой светло-зеленой «симке». Жена всегда сидела за рулем, он рядом. Она была младшим ребенком в большой крестьянской семье с девятью детьми, где двое старших были от другого отца. Она любила сухую колбасу и белое вино. И терпеть не могла стоять в очереди, она уходила, даже если это была очередь на красную дорожку Бала литераторов. У нее была большая грудь и смешливый характер.

Над столом писателя висела фотография жены и дочки. У жены были маленькие ярко-синие глаза, настолько глубоко посаженные, что казалось, у нее косоглазие. У дочери глаза были такие же.

После занятий я иногда проезжала мимо дома его жены в надежде, что мы с ней увидимся. Но я никогда ее не встречала. Однажды я видела их «симку». Заднее сиденье было засыпано фантиками от конфет, а на пассажирском месте валялся вчерашний выпуск литературного приложения с пометками его почерком. «Ну вот, — подумала я, — видишь, они встречаются и среди недели». Потом он объяснил мне, что они просто ездили в «Икею» за новой детской кроватью.

— Прости, у меня ребенок, — сказал он.

Когда я закончила учебу, решила тоже стать свободной и независимой.

— Я уезжаю в Париж, — сказала я. — Писать книгу.

Где-то в глубине души я надеялась, что он станет уговаривать меня остаться. Он помолчал. На крыше торгового центра два голубя по очереди клевали обертку от шоколадки.

— Очень хорошо, — сказал он. — Поезжай в Париж писать книгу.

Моя новая квартира когда-то была комнатой прислуги на верхнем этаже шикарного дома в Седьмом округе. Я снимала ее у старушки, которая жила на втором этаже. Комната была маленькой и скучной, но зато там была довольно большая терраса на крыше с видом на внутренний дворик. С террасы была видна Эйфелева башня, которая находилась в ста метрах отсюда и днем отбрасывала на дом тень.

Был август, и стояла жара. Целыми днями я бесцельно шаталась по городу, пока ноги не начинали гудеть, а спину не заливал пот. Мой отец постоянно звонил. Вначале мы обсуждали в основном практические вопросы, например, повесила ли я уже крючки для полотенец, которые он дал мне с собой.

— Если ты сама не можешь этого сделать, наверняка знаешь людей, которые смогут тебе помочь? — спросил он.

Я ответила, что не знаю вообще никаких людей. Когда я начинала что-то ему рассказывать, он всегда перебивал, и после каждой повисшей паузы мы вздыхали: «Ну ладно».

Пока моя мама была еще жива, папа предпочитал вообще ни во что не вмешиваться. Только если у меня возникали настоящие проблемы, он говорил со мной примерно так же, как со своими пациентами в закрытой клинике: терпеливо и с пониманием. Например, пару лет назад, когда я отказывалась есть. Каждый вечер я незаметно спихивала как можно больше еды со своей тарелки на кусок фольги, которую заранее клала под столом себе на коленки. Потом сворачивала ее и выбрасывала в мусорный контейнер за домом. Мне удалось продержаться пару недель, пока моя мама не спросила, что это я делаю, с таким ужасом в голосе, что я разрыдалась и умчалась к себе в комнату. Чуть позже ко мне пришел папа и мы поговорили о медленно растущих опухолях моей матери и ее лысой голове, которая до сих пор пугала меня, если она вечером в сумерках ложилась отдохнуть на диване. Она напоминала мне Носферату из старого черно-белого фильма, который нам показывали в школе, только без остроконечных ушей.

— Иногда я хочу, чтобы она умерла, — сказала я. — Лишь бы все это закончилось.

Я внимательно посмотрела на отца. Он кивнул. Я снова заплакала. Отец протянул мне пачку бумажных платочков, которые, видимо, предусмотрительно взял с собой.

— Я плачу в основном по ночам, — сказал он.

Мы еще поговорили о еде, спрятанной в алюминиевой фольге, и он посоветовал мне каждый день ставить себе несколько маленьких целей, например вовремя проснуться, заправить постель, сделать домашнее задание за определенное время: каждый раз, достигая цели, я буду чувствовать, что снова могу контролировать свою жизнь.

В месяцы после смерти моей матери мы с отцом обменивались только самыми необходимыми репликами. Я жила в гостевой части дома с собственной ванной и туалетом. По утрам мы здоровались на кухне. По вечерам он оставлял для меня тарелку с едой. Сам он почти всегда сидел в гостиной, смотрел телевизор и раскладывал пасьянс на компьютере, который специально для этого перетащил из своего кабинета.

Перед моей поездкой в Париж он уладил для меня все практические вопросы: комнату с телефоном, карманные деньги, словари и крючки для полотенец с держателем на специальном клее, чтобы они не отвалились, даже если повесить на них большое полотенце. Он настаивал на том, чтобы отвезти меня на машине, но я отказалась. Я хотела быть независимой. Ему нужно было только оплатить мне билет на поезд.

— Это твой папочка, — говорил он мне, когда был в хорошем настроении.

Чаще всего он звонил мне около десяти вечера, пропустив пару рюмок коньяку. Спустя несколько телефонных разговоров он привык и начал обсуждать и личные вопросы, а потом и вовсе разболтался. Даже не спрашивая, удобно ли мне, он начинал рассказывать. Иногда ему было тяжело без мамы, говорил он, особенно по вечерам, когда он возвращался домой и некому было пожаловаться на пациентов. Один из них каждую неделю придумывал новые методы самоубийства. Последним проектом этого пациента стал персонифицированный автомат, который реагировал только на его голос. Когда он произносил кодовое слово, автомат должен был привести в движение специальный рычаг, который сдвигал поддон, запускающий по рельсам игрушечный поезд, а тот в свою очередь должен был разорвать нитку, на которой удерживалось пластиковое ведро, закрепленное над его кроватью, после чего ведро опрокидывалось, а содержимое оказывалось в кровати. В ведро он планировал положить ядовитых скорпионов.

— Что за глупость! — сказал ему мой отец. — Это же абсолютно неэффективно! Потому что этих скорпионов надо кормить, а когда они попадут в кровать, то совершенно непонятно, станут ли они вас жалить и если станут, то когда.

Папа посоветовал ему распределить все его занятия по временным квадратикам, чтобы лучше контролировать свою жизнь и повысить самооценку.

Со скамейки в парке я часто наблюдала за туристами, которые взбирались на Эйфелеву башню. Я задумалась, а легко ли с нее спрыгнуть. Старушка, у которой я снимала комнату, считала, что проще простого. Нужно как следует захотеть, вот и все, добавила она. Она трижды видела подобное. А потом перестала смотреть, сказала она, потому что это ведь и способ привлечения к себе внимания. После отравлений и повешения прыжки с Эйфелевой башни были самым популярным способом самоубийства у французов, сообщила она. Были и такие, что не прыгали с башни, а вешались на ней. Такое тоже возможно. Больше она ничего мне не рассказала, потому что спешила.

Каждую неделю я стучалась к ней, чтобы отдать квартплату, и ей каждый раз нужно было уходить. Только при нашем знакомстве она впустила меня в дом. Она жила в квартире с паркетом «рыбья кость», мебелью в стиле Людовика XVI и бархатными шторами, подхваченными золотистыми шнурами. По телевизору показывали бывшего президента Жискара д’Эстена. Он был ее другом.

— Я хочу посмотреть, — сказала она и показала на диван, чтобы я села рядом с ней.

Бывший президент вышел из черного автомобиля и направился вверх по лестнице ко входу в большое правительственное здание. Старушка была в красных домашних тапочках и телесных колготках, я увидела проткнувший их изнутри темный волосок. Я разгладила на коленках джинсы и подумала о гамбургерах. По дороге от станции метро до дома я видела «Бургер Кинг». Документальный фильм все продолжался, а старушка как будто забыла, что я тоже тут. Я занервничала и стала думать о сексе и о писателе, а потом о моем преподавателе французского.