Обжигающая гортань рвота мгновенно вырвалась из Моник на траву подле трупа, девушка сгибалась, обнимая себя за живот, до тех пор, пока извергать уже было нечего. Утерев губы рукавом, она со всех ног понеслась как можно дальше от места происшествия, молясь, чтобы никто не увидел ее возле погибшего Эмильена. Как мог Беньямин так поступить? Не подумав, лишил человека жизни, вынуждая Моник теперь испытывать чувство вины за содеянное? Разве может существо взять и убить другое, подобное ему, вот так запросто, или это не впервой для Беньямина?

* * *

Не помня, как оказалась в доме Оливье Дюбе, девушка первым делом залпом осушила бутылку пива, за ней последовала вторая и третья. Наконец давление внутри черепной коробки умерило пыл, а мысли хаотично поплыли в дурмане, вызванном алкоголем и выкуренной сигаретой. Размазывая тушь по лицу, Моник села в свободное кресло посреди устроенного гостями хаоса, сбросив с пружинистой подушки чьи-то оставленные рассыпанными закуски. Взгляд безвольно бродил по каждому предмету в зале, по смазанным в движении лицам и силуэтам.

– Эй, привет, как ты? Мне кажется, не виделись целую вечность, ты в порядке?

Это была Леони Шарбонно, ее пальцы переплелись с пальцами Оливье. Несмотря на то что парень устраивал на вечеринках и чем торговал, его внимание положительно влияло на девушку. Подруга стала спокойнее, менее агрессивно отзывалась о мужчинах, взгляд потеплел и теперь обеспокоенно смотрел на Зоэ-Моник, напоминающую призрак прошлой самой себя.

– Все хорошо, развлекаюсь. Так, значит, вы теперь вместе?

Оливье нежно положил руку Леони на шею и, притянув к себе, демонстративно поцеловал, как веское доказательство в пользу положительного ответа. Моник улыбнулась уголком губ, она была искренне рада за ребят, хоть и не в полной мере могла контролировать сейчас собственную мимику.

– А где Арлетт?

– Мать с отчимом заперли ее дома на время. Домашний арест, сама придумай за что.

Леони пожала плечами, обнимая себя, чтобы скрыть гнев, но Оливье притянул ее к себе на диван, обвивая тонкими руками-палочками, словно богомол бабочку. Моник хохотнула от пришедшего ей в голову сравнения, но тут же умолкла, понимая, что хотела бы прямо сейчас почувствовать рядом Эрве. Какими бы стихийными ни были чувства между ними, она хотела его целиком и полностью, быть рядом каждый миг, особенно сейчас, когда, кажется, развалится на куски.

Вспышкой перед глазами появилось воспоминание о лице Беньямина у сцены, чьи пальцы с двумя серебряными перстнями гладили ее кожу. Очередная вспышка, и теперь приятное сменилось безвозвратным – черными круглыми дырами Эмильена вместо глаз. Зоэ-Моник наклонилась к Оливье, чтобы подруга не слышала, и шепнула ему на ухо:

– Недавно Эрве брал у тебя какие-то таблетки, ты не мог бы дать и мне немного? У меня есть деньги. Сколько тебе нужно?

Оливье никогда не спрашивал – не было смысла, ведь его клиенты, сидевшие на чем бы то ни было, всегда врали. Парень знал Моник, их можно было назвать друзьями, а потому без лишних вопросов он протянул ей пакетик с двумя уже знакомыми капсулами. Улыбнувшись и поблагодарив, девушка высидела еще пару минут, прежде чем удалиться в туалет на первом этаже дома и принять обе таблетки разом, запивая пивом. После того как из Зоэ-Моник вышло у кабаре все то немногочисленное, что еще переваривалось в желудке после обеда в лицее, таблетки оказались единственной едой за последние полдня.

Прокравшись в спальню наверху, где они с Эрве обычно уединялись, девушка легла на кровать, сжавшись в комок, подтянув колени к груди. Где ты, Эрве? Ты так мне сейчас нужен. Сонливость сумраком сгущалась в сознании, пока тьма окончательно не поглотила Моник.

* * *

Куда ни глянь, вокруг чаща леса, кроны деревьев уходили высоко к черному небу, теряясь, мохнатые лапы затрудняли путь, словно прося повернуть назад. Лес казался знакомым, как если бы Зоэ-Моник видела его не в самой гуще, а проходя по кромке, но не могла понять, откуда знает об этом, и то, каким образом оказалась здесь.

То ли птица, то ли зверь, а может, оба варианта были верны, по левую сторону издавали звуки, похожие на хриплый лай, постанывали стволы деревьев, накреняясь под ветром. Босые ноги вязли в грязи, пальцы окоченели, но девушка продолжала брести в поисках выхода. Когда лай стал ближе, Моник ускорила движение, насколько то было возможно, но, запнувшись за корни, полетела вниз по небольшому склону, упав на подстилку из еловых иголок. Сознание путалось, являя себя и пропадая, будто лампочка, доживающая свои последние дни, веки смыкались, а когда разомкнулись в следующий раз, девушка пронзительно закричала, чувствуя, как что-то впивается в ее руку.

Массивный клюв обнаженного существа из прошлого кошмара обхватил запястье Моник, сжимая крепче, когда та пыталась вырваться. В глубоких ранах на коже человека-ворона копошились белые жирные черви, при виде этого отвратного зрелища слезы брызнули из глаз, вновь подкатила тошнота. Девушка замахнулась, чтобы ударить существо, но тут его морда изменилась, превращаясь в любимое лицо Эрве Дюшарма, которое, искажаясь и вибрируя, пошло рябью.

Над головой вскрикнула ворона, Моник тут же подняла голову в ее сторону, наблюдая, как, прижимая крылья к телу, птица пикирует вниз. Существо отпустило девушку, размахивая лысыми костлявыми палками, отбиваясь от нападения вороны, разевая клюв, чтобы проглотить противника, но тот был неуловим. Зоэ-Моник отползла как можно дальше под одну из широких сосновых лап, дрожа от страха и холода, выдыхая облачка молочного пара.

Тишина окутала лес вновь, звуков борьбы больше не было слышно, лишь под чьими-то неспешными шагами чавкала грязь. Игольчатая лапа отодвинулась, на Моник воззрилось черное блюдце – глаз существа, оно схватило девушку за плечи, принявшись больно бить ее головой о ствол дерева. Собственный крик словно издалека звучал в голове, в конце концов утопая в вязкой тьме.

Глава 12

Глава 12

Сознание казалось вязким и мутным, может быть, Зоэ-Моник все еще бредет на ощупь по лесу, окутанному туманом, или сновидение продолжается, дополняясь деталями извне. Тонкий комариный писк навязчиво звучал в ушах, девушка попыталась поднять руку, чтобы отбросить приставучее насекомое, но безуспешно – конечности отказывались подчиняться.

Знакомые голоса перемешались в неразборчивый коктейль из слов, Моник вспомнила, что была на вечеринке у Оливье, знатно перебрав с выпивкой, и отключилась. А что потом? Потом был лес или не был? Отбросив подальше рваные куски воспоминаний до более сносного состояния, Зоэ-Моник Гобей, приоткрывая тяжелые веки, была ослеплена ярким светом больничной палаты. При осознании того, где она находится, все чувства разом включились, сбивая с толку. В нос ударил запах хлорки и медикаментов, в ушах звенело от работающих рядом аппаратов, передающих жизнеутверждающие показатели.

Когда глаза немного привыкли к свету, нещадно бьющему из открытого окна, Моник заметила, что ее рука бинтом привязана к краю кровати, а от запястья тянется трубка, ведущая к капельнице. Вместо привычной одежды стерильная рубашка до колен, вместо музыки какофония больничных звуков, вместо алкоголя лекарство из банки. Голова раскалывалась, виски сдавливала платком боль, но Зоэ-Моник, преодолевая отвратное самочувствие, увидела силуэты двух существ за полупрозрачной ширмой, обсуждающих что-то на повышенных тонах. Ледяной пот облепил тело, когда воздух разрезал крик Элайн:

– Ты это имел в виду, когда говорил, что подростку нужна свобода, да? Ну что ж, вот она! Я уже смирилась с опозданиями, но это просто невероятно! Алкоголь, ондэ, секс, а эти синяки и шрамы на ее теле, откуда они? Что дальше, Эгон?! Ее выгонят из лицея, как только узнают. Я уже не знаю, кто наша дочь…

Отцовская тень молча сносила все сказанное, дожидаясь, пока гнев Элайн Мелтон-Гобей поутихнет, и только тогда оба силуэта слились в один. Моник видела, как сотрясаются плечи матери от плача, как голова Эгона повернулась в сторону койки дочери. Я уже не знаю, кто наша дочь. На повторе звучали слова Элайн, сказанные на сильных эмоциях, безоружно ранившие душу. Это я, я во всем виновата. Подвела родителей, как всегда. Если бы Моник была уверена, что сможет сделать это тихо, то сорвалась бы с места прямо сейчас, бежала, пока не стерлись босые ступни в кровь, продолжая ползти даже на обрубках, если потребуется, только бы не слышать слез матери.

– Пожалуйста, не ругайтесь, умоляю… – подала девушка тихий хриплый голос, крепко зажмуривая глаза, в глубине души еще надеясь, что это всего лишь очередной страшный кошмар. Шторка отодвинулась, пальцы сжала холодная рука отца.

– Как ты себя чувствуешь, детка? Нам позвонили из больницы, мы так беспокоились. Ты помнишь, что произошло?

Моник обессиленно помотала головой, не посмев взглянуть на родителей, уже зная заранее, что увидит на их изможденных лицах отпечатки разочарования, боли и предательства – результат собственных действий. Чувствуя легкое головокружение, девушка дождалась, когда Эгон развяжет бинт, сдерживающий запястье левой руки, и спустила ноги на холодную плитку.