- Что с них возьмешь,- ворчал он, поднося ложку ко рту,- у Тэкли одна курица осталась, да и та нестись перестала, у Иосифа Барановского одиннадцать ртов, девять бесштанников бегает, выводок целый. От таких и одно яйцо отнять грех. Выкрутимся как-нибудь, дадим им соли.

Адэля, прибрав со стола, плакалась на судьбу. Вот и зерно кончается, скоро не то что на хлеб, на затирку муки не будет. Весна ведь уже. Зиму как-то промаялись, а теперь хоть зубы на полку.

- Лялю кормить нечем. Одни ребра торчат. Два литра только и надоила. Что ж это будет, Василь?

- А то и будет. Вон Барановский говорит: "До травки б дожить". Как все, так и мы. Чтоб только немец не пришел. Неспокойно что-то. Тихо в селе. Даже собаки не брешут. К чему бы это? Ходят слухи, что немец за партизан во как взялся! Лес вырубают. Боятся, гады. Чтоб их самих повырубало!

- Никак, голосит кто-то?.. Слышишь?.. - Адэля замерла с рушником в руках.

Василь прислушался.

- Собака воет,- сказал он.

- Не хотела тебе говорить, Василь, потому как знаю: не любишь ты приметы слушать. А сегодня скажу. Ляля наша... так жалостно смотрела на меня, так жалостно... все утро мычала, из хлева бежать порывалась... Слышишь?.. Опять мычит...

- Стихни, Адэлька! - не дав договорить жене, вдруг прикрикнул на нее Василь.- Ишь чего выдумала. Все будет хорошо, дурничка,- закончил он уже ласково. А у самого тревожно забилось сердце.

ПРОЛЕСКА

ПРОЛЕСКА

Наскоро позавтракав и наколов к обеду дров, Адась шел к Марииной хате, чтобы молоть зерно для партизан. Встреча у колодца что-то перевернула в его душе, наполнила грудь необъяснимой радостью. В воздухе пахло талым снегом, на липах пупырышками вздулись почки. Сны, страхи, голод, неизвестность завтрашнего дня - все осталось позади. Сейчас была только Мария, он и весна! Адась уже подходил к Марииной хате, как вдруг испугался чего-то. Как подумал, что они вдвоем зерно будут молоть, так и оробел хлопец. Повернулся... и зашагал к лесу. Что-то манило его туда, хотелось побродить одному по лесу, послушать, как пробуждается земля, как встает прошлогодняя трава, примятая снегом Адась промочил ноги. В лесу уже были проталины, но в ложбинках еще лежал снег, голубой, ноздреватый, хрусткий. Адась засмотрелся на ручеек, он булькал под коркой заледеневшего снега, упорно пробивая себе дорогу, и там, где ему было не под силу перепрыгнуть снежный бугорок, он ухитрялся просочиться под ним по-пластунски. Но зато потом с новой силой вырывался на простор, весело журча, унося с собой сосновые иголки и кусочки древесной коры. Адась шел за ручейком и вдруг замер: в снежной лунке под елочкой, куда завел его ручей, голубела пролеска! Адась стоял изумленный. Ему ни разу не доводилось видеть, как подснежник пробивается из-под снега. Сейчас он увидел это чудо. Смотрел и глазам своим не верил. Да ведь и рановато ему! Но цветок голубел, чистый, как безоблачное небо, смотрел на Адася своим единственным глазком трогательно и нежно. Он как бы сам напрашивался, чтобы сорвали его для Марии. И Адась подошел, осторожно сорвал хрупкий цветок. Он понес его бережно, чтобы не повредить тонкие лепестки нечаянно задетой веткой.

Адась шел к Марии.

Так и не помололи они зерно. Адась выскочил из гумна весь пунцовый, унося на своих губах первый трепетный поцелуй Марии. Это случилось неожиданно для них обоих. Когда Адась вошел в гумно, Мария уже была там. Адась робко протянул девушке цветок. Мария зарделась вся, но, поборов смущение, попросила:

- Продень мне его в косу!

Адась дрожащими, непослушными пальцами стал украшать льняную косу Марии, тяжелым венком лежавшую на голове. И пока он украшал девушку, поднося ей подарок первой любви, первый подснежник, Мария, сама того не ожидая от себя, приподнялась на цыпочки и робко коснулась губами его губ. Адась, не помня себя, обнял Марию, прижал к себе, потом резко оттолкнул ее и выскочил вон.

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ

Расправившись с крестьянами, рубившими лес, эсэсовцы поехали дальше. Дорога их лежала в Хатынь: кто-то сказал, что именно туда пошли партизаны, напавшие на патруль.

Это был понедельник.

Радовались старики весне. Наливались соком березы, вот уже и проталинки появились, в деревне почти не осталось снега, только в лесу он еще лежал рыхлый, мокрый. Птицы поют, заливаются, в воздухе пахнет смолой от сосен, нагретых за день солнцем.

Прилег Карабан на лавочке, на солнышке греется. Вышла из хаты бабка Алена.

- Ишь разнежился, старый кот! - И сама лицо заходящему солнцу подставила.

- Разнежишься, коли солнышко греет так ласково,- зажмурился Карабан. Вот-вот замурлычет.- Хоть бери да помирай. Так хорошо!

Василь подошел.

- Рано помирать. Побрали все у нас, гады!

- Лишь бы голова была да руки. Все наживем,- ответил Карабан, наслаждаясь теплом.- А помирать мне можно. Сколько поросли нашей, Карабановой, чуть не вся Хатыня! Пусть растут здоровенькие.

Подошла Тэкля с ведрами. Сказала с укором:

- Лежите, на солнышке греетесь. Как бы немец не пришел. Это ж надо! Никто лес вырубать не пошел! Ни одна душа на всю Хатыню! Чтоб их там, гадов, всех соснами подавило! - принесла бабка Тэкля вместе с ведрами, полными воды, и пересуды у колодца.

- Не ругайся, Тэкля. Дай лучше воды попить,- попросил Василь.

Вынесла Алена кварту. Зачерпнул Василь студеной воды из ведра, в котором небо голубое отражалось. Погрузилась кварта в воду, смяла голубое небо, и стало оно черным, не видно его стало, будто исчезло вовсе. Пьет Василь воду со смачным прихлебом, все выше голову запрокидывает, вот сейчас уже до самого донца допьет. А струйки текут за ворот расстегнутой рубашки, щекочут, обжигают холодом грудь. Напился Василь. Крякнул от удовольствия. Остатки недопитой воды на кур выплеснул. Разбежались с кудахтаньем куры.

- Ну, пошел я. Адэля к столу заждалась. Праздник сегодня.

- Какой? Что-то не припомню,- сказал Карабан.

- Сороки!-за Василя ответила Тэкля.- Это ж сорок веревок надо сегодня порвать, чтобы сорок му-чельников от мук спасти! - пояснила она.

- Барановского дети перекинули веревки через балку в хлеву и качаются целый день на этих качелях.

А веревки все никак не рвутся,- вставила бабка Алена.

- Значит, придется мучиться сорока мучельни-кам,- перекрестилась Тэкля.

- На одного меньше будет! Мой Лёкса одну веревку уже порвал, так я его этой же самой веревкой по заду перекрестил,- весело пошутил Василь и, смеясь, зашагал, прихрамывая, к своей хате.

Тяжелые желто- зеленые грузовики, битком набитые эсэсовцами, минометами и противотанковыми орудиями, медленно, переваливаясь с боку на бок, едут по лесной дороге. Из-под колес летят комья талого, смешанного с землей снега. Дорога ухабистая, машины качает, колеса разбрызгивают грязь. На грузовиках, окрашенных в маскировочный цвет, не видно грязи. Зато "дворники" со скрипом размазывают коричневую жижу по стеклу...

Грузовики остановились за деревней Губа, не доезжая Хатыни. Эсэсовцы спрыгнули на землю, привели в боевую готовность автоматы, пулеметы и минометы. Немецкий офицер дал приказ бесшумно подойти к Хатыни и окружить деревню. Зеленые и черные шинели рассыпались по лесу, редкой цепочкой подступая к Хатыни.

Еле тикают ходики на стене. Пора подтянуть гирю - совсем низко опустилась, часы вот-вот остановятся. Но никто этого не замечал. Вовкина тетка пряла. И равномерное жужжание прялки навевало на мальчика дрему. Сестренка Соня с тряпичной куклой возилась в углу. Вовка и Соня последнее время жили у тетки, и только иногда забегали в свою хату. Большая семья у кузнеца Антона Яцкевича. Раньше было семь человек, а как привел старший сын невестку в хату, а потом и Толик родился, совсем тесно стало. Вот и взяла к себе двух племянников одинокая тетка, сестра Вовкиной матери. Ее хата, вернее, баня, переделанная на хату, скорее напоминала землянку, потому что окна были почти над самой землей и стояла на горке, через которую вела дорога в лес на Мокрядь.

Вовка вышел из хаты и зажмурился: после полумрака яркое солнце так и брызнуло в глаза. Он вдохнул сыроватый мартовский воздух вместе с горьковатым дымком, вившимся из труб над хатами, и, широко улыбаясь, подставил лицо солнцу. Взгляд его упал на старый покосившийся скворечник, прибитый к крыше сарая. И Вовка подумал, что скоро прилетят скворцы и что им приятно было бы жить в новом домике. Через несколько минут за погребом застучал молоток - это Вовка мастерил новый скворечник. Когда скворечник был готов и к нему оставалось только приколотить палку, не хватило одного гвоздя. Вовка отложил молоток и пошел к сараю, где лежали гвозди. Но только он вышел из-за погреба, как услышал стрельбу. Вовка остановился. Стрельба доносилась слева, со стороны березняка, через который вела дорога на Слаговище. Вовка глянул в ту сторону и... похолодел весь: прямо на него шли немцы. Они были еще далеко и не заметили мальчика, они шли, пригнувшись, крадучись, держа наготове автоматы. Вовка отпрянул назад и притаился за погребом. Вскоре он услышал, как на пороге хаты затопали тяжелые кованые сапоги, потом закричала тетка, прозвучал выстрел... и тихо стало. А через несколько минут длинноногая зеленая фигура метнулась в хлев, потом в сарай, как будто немец искал кого-то. Нет, не увел он корову, не гнался за курами. Забилось Вовкино сердце от страха: не грабить пришел немец, а убивать! Не стал дожидаться мальчик, пока найдут его за погребом, и ползком стал пробираться в лес, в сторону Мокряди.