Адась бежал от Марии, ног не чуя под собой от счастья. Он бежал по лужам, не разбирая дороги. Навстречу мчался Степан.

- Немцы! Все село оцепили! - крикнул он Адасю, пробежав мимо.

Адась остановился. До его сознания не сразу дошел смысл услышанного.

Но вот опять кто-то закричал:

- Немцы, грабить будут!

Побледнел Адась. Опомнился и вновь побежал, сокращая дорогу, по огородам, перепрыгивая через низкие плетни. Запыхавшись, влетел в хату и с порога выдохнул:

- Немцы!

Мария вошла в хату вся пунцовая. Глаза ее сияли, как два василька в росе. В льняных косах голубела пролеска. Мать как глянула на Марию, сразу же почуяла своим материнским сердцем: влюбилась девка. Но и виду не показала, что заметила внезапную перемену в дочери, да и люди у них сидели, Барановские, мать с сыном Толиком, зашли. Мария прошла в свою горенку. Ганна продолжала разговор:

- А наша Кудреля ничего, слава богу, кормилица наша. Дай бог ей здоровья. Вот только до травки дожить бы. Глядишь: что-то и надоишь. Да вот соломы чуток осталось и ботва картофельная кончается. Скоро кормить нечем будет,- жаловалась Ганна.- Вот и Марию одеть не во что. Растет девка, как травинка в весенний дождичек. Невеста уже! - последние слова Ганна шепнула на ухо Барановской, чтоб не услышала Мария, и оглянулась на горенку, куда только что вошла ее дочь.

Толик допивал последний глоток молока, его угостила Ганна. Как вдруг в хату ворвался крик:

- Немцы!

- Немцы! - бросил с порога вбежавший в хату Лёкса.

Вздрогнула Адэля. Как-то странно посмотрела на сына, потом перевела взгляд на икону. В хату доносилась стрельба.

- Слышь, Василь?.. Вот оно... началось...- прошептала побелевшими губами Адэля. И в эту минуту лицо ее было строгим и застывшим, как икона.

- Немцы!.. Немцы!..- неслось по Хатыни.

- Манька!.. Юзик!.. Где вас черти носят!.. В хату!.. Живо!.. В погреб лезьте!.. В хате найдут!.. Дети!.. Дети!.. Юзик!.. Манька!..

...Долго не стихала стрельба. Потом наступило затишье. И вдруг в окно Михалины забарабанили кулаками, и тут же кто-то закричал на всю улицу:

- На сходку! Все! И дети тоже! Живо!.. На сходку!.. Все!..

- Все?.. Зачем?.. А детям зачем?.. Аво-ой-авой! - забегала по хате растерявшаяся Михалина.- Мы ж ничего не попрятали! Давайте, детки, хоть чего в принечек засунем... может, и не найдут...

- Быстро!.. Быстро!..- доносились с улицы голоса полицейских.

- А черт его бери, добро это! - вдруг остановилась Михалина посреди хаты с льняной скатертью в руках, недавно сотканной Стасей.- Может, и не возьмут ничего... а скажут да пойдут...- и бросила скатерть обратно в сундук.

- Мама, я не пойду на сходку. Я лучше в кусты спрячусь,- сказал Адась, предчувствуя недоброе.- А вдруг в Германию погонят? Или в полицаи заставят идти?

- Сынок! Спрашивать же тебя вдруг будут! Видели ж тебя! Ты всех нас загубишь! - взмолилась Михалина.- Пойдем! Все пойдем!.. Авось обойдется... Миша!.. Виля!..- позвала Михалина младших сына и дочь.- Идемте, детки! Стася! Пойдем, дочушка! - Стася уже второй день гостила у матери. Сегодня домой собиралась.

Все вышли из хаты. К их дому уже подходил Василь с семьей. Михалина увидела совершенно бледное лицо Адэли, безучастно глядевшей перед собой. Она шла, одной рукой обвив шею Лёксы, прижавшегося к ней и семенившего рядом, другой вела Иванку. Василь и Степан замыкали шествие. Вдруг Адэля обернулась и как-то надломленно закричала:

- Зоська-а!.. Зося!.. Мы ж Зосеньку забыли...- последние слова она проговорила жалобно, с мольбой глядя на Василя.

- Может, спряталась где-нибудь,- сказал Василь.- Неважно.- И подумал: "Если нас... хоть Зося жива останется".

...Как увидела Михалина это семейство, так все внутри у нее похолодело. "Не в последнюю ли дороженьку собрались? Для чего нас на сходку кличут? А детей для чего? А может, не идти? А может, хоть детей попрятать? Но куда? А может, зря я Адася в кусты не пустила? А малых детей для чего?.."

- К вашему гумну идите,- бросил ей Василь, проходя мимо.

- К гумну? Зачем? - екнуло сердце Михалины.

- А кто ж его знает? Сказали так,- сурово ответил Василь.

- А боженька мой, боже! Адасик, родненький, а может, ты убежишь?.. А может, деток попрятать?..

- Поздно уже,- побелевшими губами сказал Адась.

Да. Уже было поздно. Эсэсовцы торопили людей и, не церемонясь, как скотину, выгоняли всех из хат, строптивых подгоняли прикладами. Возле хаты Савелия послышалась немецкая ругань, потом прозвучал выстрел, другой, короткая автоматная очередь, кто-то закричал, заголосил кто-то, еще выстрел, и все как-будто стихло.

Михалина стояла, прислушиваясь, оцепенев вся. Потом посмотрела на небо, в котором мирно сияло солнце, еще постояла, вглядываясь в голубые небеса, будто ждала оттуда какого-то чуда, потом взяла детей за руки и с обреченным видом, не спеша, широкими шагами пошла к гумну.

Не успели уйти Барановские, как в хату вломились немцы. Выгнали всех, оставили одну Марию.

- Мамочка, родненькая!.. Спаси-ите-е!.. А- а-а-а!..

Услышала Ганна крик дочери, рванулась к крыльцу, да немец, осклабившись, замахнулся на нее прикладом:

- Цурюк! Назад!

Что-то загремело в хате, то ли стол, то ли лавка опрокинулась. И все стихло. Мария больше не кричала. Когда открылась дверь и на порог немцы вытолкали Марию, никто не узнал ее. Она была измученной, истерзанной, распустившаяся коса светлой волной падала на плечи и обнаженную грудь, что виднелась из-под разодранной льняной сорочки, в волосах запутался измятый подснежник. Прядка волос падала на бледное, неузнаваемое, какое-то чужое, не Марийкино лицо, глаза безумно блестели. Ганна с криком раненой птицы бросилась к дочери:

- А дочушечка ты моя родная!.. А что ж они с тобой сделали! Душегубы проклятые!..- обезумев, Ганна рвала на себе волосы и рыдала.

Мария безучастно глядела куда-то вдаль. Казалось, ей теперь все равно и только смерть может избавить ее от стыда.

Всех погнали к гумну, что стояло на краю деревни. Ганна шла, обняв Марию за плечи, и причитала. Хатынцы не обращали на них внимания. У каждого было свое горе.

Даже больных и старых каратели вытаскивали из хат. Кто сопротивлялся, того убивали на месте. Все гнали и гнали людей на край села к большому старому гумну Тумайского. Босиком, по лужам и еще холодной земле, по снегу, не успевшему растаять в затененных местах улицы, шла невестка кузнеца Яцкевича, прижимая к груди запеленатого сына. Шла и навзрыд рыдала:

- Жавороночек мой родненький!.. Ясочка моя ненаглядная!.. Неужто и тебя вороги не пожалеют!.. Да ведь ты еще и ножками не ходил!.. И травки зелененькой не видел!.. И зубик только вчера пошел!..

- Шнэль! Шнэль! - толкали ее в спину каратели дулом автомата.

В одном сапоге - видать, второй не успел натянуть - ковылял старый Пучок. А седого, еле живого, избитого Карабана мужики почти несли на руках. Рядом плелась бабка Алена и голосила:

- А куда ж вы его гоните на смерть!.. А сколько ж ему жить тут осталось!.. А дали б ему спокойно умереть в своей хате!.. Смилуйтесь над ним, Панове!..

- Шнэль! Шнэль! Партизан! - орали фашисты, не обращая внимания на Алену.

В большую толпу немцы втолкнули и Барановских. Среди них оказалась и Тэкля.

- Господи! Смилуйся над нами! - причитала бабка Тэкля, ломая руки.- А куда ж это нас гонят!.. Постреляют нас, попалят в этом сарае!.. А какие ж мы партизаны!.. Хоть бы деток пожалели, ироды!.. Нет у вас совести!.. Нет на вас креста!.. Погибели на вас нет, болячка вам в бок!..

- Шнэль! Шнэль! - подгоняли ее душегубы.

А людей все больше, больше... Вот мелькнуло лицо Антошки с испуганными глазами-василечками, и тут же его заслонили в толпе. Страшная процессия потянулась к гумну.

Быстрее пули мчался в гору Вовка. Позади осталось село. Ветер свистел в ушах, набивался в рот, не давал дышать. Мокрые волосы прилипли ко лбу. Набрякла от пота рубашка.

Жиг!.. Жиг!..- засвистело над головой.

"Заметили! Только бы успеть за пригорок!.. Только бы успеть!.. А там уже не настигнут пули... А там можно скатиться снежным комом вниз!.." Бешено колотится сердце, вот-вот выпрыгнет из груди... Тяжело дышать... Подкашиваются колени... "Еще немного!.. Немножечко!.. Ну!.."

Жиг!.. Жиг!..

Вовка упал. Тихо вдруг стало. Ни ветра, ни свиста пуль. Долго лежал с закрытыми глазами, не мог понять: жив он или мертв? Пошевелил пальцем, и дикая радость охватила его: "Жив! А может, ранен?.. Нет, ничего не болит... Как страшно открывать глаза... Где ж это я?.. В яме?.. Я провалился в яму?"

Вовка провалился в яму, в которую хатынцы ссыпали на зиму картошку. Яма была пустой, а на дне ее лежал снег и подгнившая солома. Яма спасла Вовку. Немцы, решив, что мальчишка упал, сраженный пулей, больше не стреляли. Вдруг страшная догадка полоснула по сердцу: "Они за мной гонятся!" И мальчику казалось, что вот-вот, еще минута, секунда - и немцы добегут до края ямы и прошьют его очередью из автомата!

Вовка решил притвориться мертвым. Долго лежал он, свернувшись в клубочек, боясь пошевельнуться, И все пережитое им снова замелькало перед глазами, как в кошмарном сне. Только здесь, в яме, дошло до его сознания: в Хатынь пришла беда, страшная, непоправимая. Лежа в мокрой холодной яме, измучившийся и голодный, Вовка мысленно еще раз проделал свой путь от хаты до пригорка.