Я много прочел книг о войне, Антон. И многое понял. Многое... Да разве все выскажешь?

Я часто бываю в Хатыни, нашей Хатыни, она стала памятником всех сожженных белорусских деревень. Я брожу по каменным дорожкам и... заглядываю в наши дома. Я так часто вхожу в свой двор, свою хату - там все по-прежнему. В памяти, конечно. Ее немец не смог сжечь. И в твою хату я заглядываю, Антошка. И в ней все по-старому... А однажды, помню, скрипнула калитка, а я спросонья не мог понять тогда, что это батя мой из города приехал. Какой это был радостный день! И мама примеряла новый шелковый платок... Какая она красивая тогда была, мама... моя мама... Но как печально для меня закончился тот день: я выкурил папиросу из пачки "Беломорканала", стащив ее у отца, и отец меня высек. Это была первая и последняя папироса в моей жизни. Я и сейчас без улыбки не могу вспоминать тот день... Собрались тогда все наши хлопцы за околицей, за старой баней спрятались. Никто с пустыми руками не пришел, у всех оказался отцовский самосад. Сделали из газеты самокрутки и задымили. Накурились до того, что голова кругом пошла. И я выкурил свою папиросу, хоть и кружилась голова, но докурил до конца: перед хлопцами слабым прослыть не хотел. И вдруг колени мои подогнулись, и я рухнул замертво в снег. Вот страху было! Решили хлопцы - помер я. Кто-то за саночками сбегал, и привезли меня домой. А мама плакать стала да причитать. И она решила, что я умер. Отца дома не было. А когда вернулся, всыпал мне... А однажды я ударил тебя, Антошка. И ты заплакал. Чего бы только не сделал я, чтобы вернуть тот день! И прожить его иначе. Ты знаешь, ведь и тогда я мучился, и мне хотелось, чтобы ты дал мне сдачи. Но ты был благороден или, вернее, по-детски беспомощен. Ты простил меня. Я это понял по твоим глазам...

Эх, Антошка!.. А бывает, я кричу по ночам. Иной раз мне кажется, что горит весь земной шар и Иннушка, протянув ко мне руки, зовет меня!.. Тогда я кричу и просыпаюсь в холодном поту. А Ядя обнимает меня, прижимает к себе, гладит мое лицо, волосы и шепчет ласковые слова..."

Виктор сидел задумавшись, склонив голову на грудь. Потом поднял голову, посмотрел на противоположную стену. Как раз напротив кресла висела картина, которую нарисовал его друг, художник- любитель. Печка-стела с колоколом, а вокруг цементный сруб и калитка. Все мертвое, застывшее... Медная дощечка, как кровоточащая открытая рана, с именами всей погибшей семьи. Единственное живое - это дерево, в скорби склоненное. Открытая калитка, пустынная дорожка... И колокол, как живой. Вот он вздрогнул, качнулся - и жалобный стон поплыл над срубом... Колокол еще чуть покачивается, вот он уже только вздрагивает, все тише его звон... Нет! Не таким Виктор вспоминает свой дом! Не может примириться его сердце! Не признает он эти мертвые камни своей хатой, где прошло его детство! Не эти камни тревожат его память!

Памятники. Памятники! Памятники!! Как много вас оставила война! Погибших не воскресить. Но в памяти они живые. И этот сруб, волнующий, вызывающий слезы на глазах людей,- ничто в сравнении с памятью! Человеческая память... Память детства... Мучительная память. Может, в ней и перемешались действительность и сновидения, но эта память бессмертна. И никуда от нее не уйти.

НАБАТ

НАБАТ

   Дин-дон!..

   Прошло двадцать шесть лет после пожара. И над хатынским лесом зазвонили колокола...

   Дин-дон!..

   Звоны бывают разные. А это хатынский набат. Он слышен во всем мире. Сюда приходят издалека, чтобы склонить обнаженные головы и поклониться праху в нечеловеческих муках погибших людей. Тут не только могила хатынцев. Тут кладбище всех деревень, сожженных в Белоруссии... А их больше сотни, не восставших из пепла хатыней...

   Дин-дон!..

   По серой цементной дорожке, низко склонив головы, идут люди. Идут вслед за гидом и слушают, слушают... И слова тяжелые, будто камни, давят на сердце.

   Дин-дон!..

   Приходит сюда и Виктор. Память ему открывает калитку и впускает хозяина в дом. Потом он выходит, садится на лавку и слушает жаворонков. И ему кажется: не жаворонки это, а друзья его детства превратились в пичужек, летают над Хатынью и поют, поют... И песня их смешалась со скорбным перезвоном колоколов...

   Дин-дон!..

   Звонят колокола, будто окликают друг друга, будто предупредить хотят ныне живущих о возможной опасности новой войны. Ведь вот какими мечтал видеть немецких юношей и девушек Гитлер: "Мы вырастим молодежь, перед которой содрогнется весь мир, молодежь резкую, требовательную, жестокую. Я этого хочу. Молодежь должна обладать всеми этими качествами, она должна быть безучастной к страданию. В ней не должно быть ни слабости, ни нежности. Я хочу видеть в ее взоре блеск хищного зверя". И он успел воспитать их, юношей и девушек, входивших в "гитлерюгенд", тех самых девиц, которые ради забавы стреляли в живую мишень, и этой мишенью были беззащитные маленькие дети, которых подбрасывали в воздух! Фашизм в ФРГ возрождается вновь.

   Это не должно повториться!

   Все люди мира и честные немцы в ответе за наших детей, за будущие поколения человечества!..

   Дин-дон!..

   Кто бы ты ни был, мой читатель, когда придешь в Хатынь, оставь свои цветы на плите могильной, а сам присядь. Присядь, отдохни после утомительной дороги и взгляни на небо, послушай жаворонков. Хатынские жаворонки поют не так, как другие. О чем они поют?.. А ты послушай, подумай - и сердцем услышишь их песню:

   "Люди добрые, помните: любили мы жизнь, и Родину нашу, и вас, дорогие. Мы сгорели живыми в огне. Наша просьба ко всем: пусть скорбь и печаль обернутся в мужество ваше и силу, чтобы смогли вы утвердить навечно мир и покой на земле. Чтобы отныне нигде и никогда в вихре пожаров жизнь не умирала!"

   Дин- дон!..

   Все это было на свете!

   Люди добрые, помните!

   Помните!.. Помните!..

   Лидице!.. Помните!..

   Орадур!.. Помните!..

   Хатынь!.. Помните!..

   Дин-дон!..

   Дин-дон!..

   Дин-дон!..