«Конечно. И не идти, а бежать. Скорее», – подгоняла совесть.

Показалось озеро. А возле него Кристина слишком поздно заметила двух собак, которые дрались за какой-то кусок.

Кого они задрали?

Нет. Откуда здесь собаки? Боже, наверное, это волки. Но они такие тощие, с проплешинами на шерсти. Вдруг они ещё и бешеные?

На льду показалось лежащее лицом вниз тело. В клетчатой пижаме Кристины. «Можно ли её ещё спасти? – сбивчиво соображала девушка. – Или они и меня загрызут насмерть?»

Если вгрызлись в живот, то там лежит уже труп. А может, она без сознания, но всё ещё живая? Может, эта драка жадных соперников как раз дала ей отсрочку.

Кристина стоит с Олесиным телефоном в руках, в её одежде. Так запросто, без раздумий в неё облачилась. И медлит. В оцепенении.

А добрый ли она человек на самом деле? Или только так думала о себе? Всё гораздо хуже, чем она себе представляла, когда осмелилась идти по следу. С волками не договоришься, не взовёшь к их совести.

«Сам погибай, а товарища выручай». Разве не на таких пословицах она воспитана?

А если и правда погибнет? Разве выручишь кого-то, если сама умрёшь?

Вот же глупая! Одна, с голыми руками на волков? На двух волков! Разве она отобьётся от них? А Олесю разве утащит на себе? Если только волоком по снегу.

От ужаса шумело в ушах и пульсировало в горле. Уже поздно криком звать на помощь Олега и Николая. Вероятнее, что в таком случае быстрее до неё доберутся не мужчины, а волки. Сейчас, по крайней мере, хищники её не видят и не слышат.

«И что, вернёшься в палатку? За это время Олесю обглодают до самых хрящей. Может, и тебя догонят, – с отвращением к трусости взывал всё тот же внутренний голос. – А если вместо неё там лежала бы ты? Ты к ней ближе остальных».

Кристина содрогнулась от нарисованной воображением картины, как она бросает Олесю на съедение. Уж лучше попробовать спасти и умереть, потому что жить с этим она точно не сможет. Если и умирать, то с чистой совестью, добрым, храбрым человеком.

Какой бесстрашной она была в детстве, совсем-совсем не боялась утонуть, лишь бы Тоху бабушка не отстегала. И думать не думала тогда о собственной смерти. А если бы уж волки… Та маленькая Кристина ни секунды не сомневалась бы, не убежала бы, бросилась спасать. В конце концов, есть же выжившие после встречи с волками и медведями.

Из папиных наказов про встречи с большими собаками смутно вспоминалось: не смотреть в глаза, не бежать, не поворачиваться спиной, вытянуть руки, чтобы казаться больше, замахнуться, притопнуть, бросить камень, залезть на дерево или на крышу машины. Однажды отец сам отбивался от кавказской овчарки. Она сбежала с цепи из дома на соседней улице. Дрался с ней, бил в челюсть, а когда цапнула его за руку, изловчился протолкнуть кулак прямо ей в горло и тогда подмял псину под себя. Кристине он представлялся в этот момент каким-то греко-римским борцом или гладиатором.

«Жить захочешь, и не такое сделаешь», – говорил папа. Он любил рассказывать, как люди перед лицом смерти перепрыгивали через трёхметровые заборы, как матери поднимали автомобили, спасая из-под колёс своих детей.

Собаку после того случая хозяева куда-то увезли.

«Боже, или помоги, или прими мою душу к себе», – мысленно произнесла Кристина, решительно стиснула челюсти и взяла в обе руки по камню. Ещё парочку помельче распихала по карманам, мысленно моля, чтобы они не понадобились. И начала бесшумно подкрадываться к озеру. Она широко расставляла ноги и руки, чтобы ткань непромокаемого костюма не соприкасалась и не шуршала. Даже собственное дыхание казалось Кристине сейчас слишком громким.

Никаких деревьев у берега озера не наблюдалось, как и крыш автомобилей. Зато из озера выдавался огромный валун. Куда выше человеческого роста. Кристина в последний раз убедилась, что увлечённые дракой за мясо звери пока не трогали тело Олеси, и взяла левее утрамбованной снежной дорожки. Так её движущуюся фигуру от зверюг скрывал валун. Может, всё обойдётся и её не заметят. Может, для этого её и разбудили.

«Палка о двух концах. Они не видят меня, но так и я не вижу их», – подумала Кристина.

Позже всех колокольчики добрались до Олега. Он по привычке резко дёрнулся: «Надо на работу».

Несколько лет по утрам Олега поднимал будильник с мелодией «Перезвон» из стандартного, заводского набора его смартфона. Но когда он в темноте нашарил рукой телефон, дисплей не загорелся, батарея разрядилась ещё вчера. Олег осознал, что лежит в палатке и у него выходной. У кого-то из группы звонит, значит. Олег никогда не понимал, как некоторые продолжают сладко спать при разрывающемся будильнике.

В горло затекало что-то тёплое, он чуть не захлебнулся. Наверное, кровь из носа во сне пошла. Так он подумал.

Сел. Приложил ладонь к носу. Ничего.

Олег ещё не до конца проснулся, но ощутил ещё что-то непривычное во рту. Чего-то не хватало. Язык! Языка нет.

Рациональный мозг Олега тут же начал подбирать разумные объяснения.

Это обман. Субъективное ощущение. Язык, наверное, просто онемел.

Аллергическая реакция. Слишком крепкий сон. Сильно стиснутые челюсти. Отравился. Ботулотоксин в тушёнке. Инсульт во сне? Обморожение? Сильно упал уровень глюкозы?

Что-то ещё было не так. Олег чувствовал жидкость, наполняющую рот. Он несколько раз уже сглатывал её. Тёплую жидкость. Он не мог сказать, какого она вкуса, но в нос отдавало металлом. Это не слюна.

Единственный способ удостовериться – потрогать пальцами.

Олег беспрепятственно достиг самой гортани.

Язык не запал в горло. Его нет! Его будто отрезали. Под самый корень.

Олег в ужасе выбежал из палатки. В чём был. Без обуви, без куртки и с варежками на ступнях. Он не мог даже нормально сплюнуть кровь изо рта. Без языка и это сложно, оказывается. Олег не надел налобный фонарь и не огляделся по сторонам. Не до того ему было сейчас.

Не мог же он сам откусить как-то язык и даже не проснуться. Он совершенно не помнил ничего подобного. Должна же быть адская боль хотя бы? Он не был фанатом анатомии и не знал точного количества нервных окончаний в разных частях языка, но помнил, как больно прикусывать язык во время еды.

И разве он не умер бы уже от кровопотери?

Олег запихивал комья снега в рот, чтобы остановить кровотечение.

Подростком он читал, как самураи, оказавшись в плену, откусывали себе языки, чтобы не выдать тайны врагам и умереть с достоинством, без пыток. Но то ведь обученные боевым техникам воины. Да и высунуть язык изо рта получится в лучшем случае наполовину, а потом в таком состоянии надо шарахнуть чем-то тяжёлым по голове или со всей дури с размаху удариться челюстью. Такое он бы уж точно запомнил.

Если только ему что-то не вкололи. Да что за бред, никому бы здесь не понадобился его язык.

Всё ещё звенящие колокольчики навели на мысль про сон во сне. Да, это, должно быть, звонит будильник, а Олег на самом деле не проснулся. Ему лишь приснилось, что проснулся. Так ведь всегда. Во сне не помнишь, с чего и как всё началось, ты уже в гуще событий. Ему всего лишь нужно проснуться.

А разве спящий человек осознает, что он во сне? Разве не должен он в тот же момент проснуться? Но ведь есть же осознанные, управляемые сновидения, верно?

Сколько Олег ни внушал себе, что звон колокольчиков – это будильник, ничего не менялось. От снега онемели и нёбо, и щеки.

Если не сон, то, должно быть, он бредит. Или горняшка (впервые в жизни), или жар, или сильное отравление.

А вдруг он уже просыпался этой ночью? Вдруг в бреду сам отрезал себе язык и не помнит этого?

Лишь раз в жизни Олег бредил и галлюцинировал. Где-то в началке. Он не знал, что затемпературил. Просто сильно болела голова. Дома был только отец, смотрел хоккей по телевизору, мама до десяти часов вела уроки танцев. Маленький Олег впервые добровольно выключил вечером свет в своей комнате и свернулся калачиком под одеялом.

Мама с порога заподозрила неладное – Олежка никогда не ложился спать без неё. Тихонько выскальзывал из комнаты, обнимал и шептался, чтобы отец не услышал и не отругал.

И действительно, в тот вечер электронный градусник показал 39,8 градусов, а Олег смотрел на мать стеклянными глазами, не узнавал, не отзывался на имя. Утром, когда кризис миновал, он ничего не помнил о той ночи, что ему привиделось, что он кричал, а потом смеялся так жутко, что у матери побежали мурашки по спине.

Она и так и сяк на следующий день допытывалась: «Почему ты не сказал папе, что тебе плохо? Ты мог умереть, понимаешь?»

Потом отругала отца за недогадливость и суровость.

«Ты меня боишься, что ли?» – пробасил тогда отец, он ни разу в жизни его не отшлёпал.

Олег быстро замотал головой.

Он боялся. Боялся жаловаться папе, тот не выносил мальчишеского нытья. Да и сомневался, что отец знает, какую таблетку дать. За свою тогда ещё недолгую жизнь Олег ни разу не видел, чтобы этот мужчина лежал больным в кровати. Он каждое утро перед работой поднимал мальчишку и заставлял разминаться, потом отжиматься и подтягиваться, даже установил в его комнате турник. «Я из тебя сделаю настоящего мужика». Лечили Олега мама или бабушка.

Впервые за двадцать семь лет Олег не доверял своим ощущениям и рассудку. Сейчас он разбудит Николая, и тот его заверит, что язык никуда не делся. Олег проглотит таблетку аспирина, отоспится, и всё забудется. Конечно же, у него и активированный уголь был с собой на всякий случай.