— Наверное, если нам удастся привлечь его к суду за мошенничество и провести обыск у него дома, то там найдутся и доказательства преступления…
— Это верно, Кастор. В то утро банкир с Камиллой пришли рано и уединились в таблинуме для каких-то срочных дел. У него было время наведаться в ванную, точно так же, как и у Николая, его преданного раба, который мог действовать по приказу хозяина или же по собственной воле —
XII НАКАНУНЕ НОЯБРЬСКИХ ИД
XII
НАКАНУНЕ НОЯБРЬСКИХ ИД
Храм Великой Матери заполняла набожная толпа. Аврелию удалось попасть на церемонию, притворившись неофитом, и теперь, зажатый со всех сторон, он пытался протиснуться между верующими, которые напирали изо всех сил. Толпа заслоняла вход, и ему приходилось иногда привставать на цыпочки, чтобы рассмотреть людей, валом валивших в храм.
Место для свидания, конечно, не самое подходящее, говорил себе патриций, зато, встретившись с ним в толпе, Камилла не рисковала своей безупречной репутацией.
Аврелий не сомневался, что она придёт. На этот раз записку ей передала подруга служанки Пом-понии, которая притворилась, будто нашла её на полу в атриуме.
Короткое послание, несколько слов, способных убедить человека с нечистой совестью:
Глядя на всю эту толпу бедно одетых рабов, галдящих простолюдинок, истеричных юношей и набожных стариков, патриций испугался было, что ошибся: может, девушка, прочитала его записку и, не поняв, выбросила, решив, что это очередная попытка какого-нибудь назойливого поклонника встретиться с ней…
«Нет!» — обрадовался сенатор, увидев Камиллу у входа. Она стояла выпрямившись, недвижно, словно статуя, тёмная вуаль скрывала дивной красоты лицо и прелестную линию плеч.
И под вуалью, отражая свет факелов, поблёскивали золотые полулуния…
— Что ты хотел сказать своей запиской? — прямо спросила она, как только Аврелий оказался рядом.
— Ты прекрасно знаешь, Камилла, что я имел в виду. Или, может быть, я должен называть тебя Лучиллой? — произнёс Аврелий, и его слова, как ни старался, прозвучали в высшей степени грубо.
— Ты сошёл с ума, — прошептала она сквозь зубы.
— Не думаю. Даже готов поспорить, что это красивое украшение скрывает некую тайну… — возразил патриций, ласково коснувшись её уха.
Женщина вздрогнула от его прикосновения и отпрянула, словно от ожога.
— А тут, — продолжал Аврелий, спокойно положив руку на её бедро, — тут должен быть старый шрам…
— Повторяю, ты сошёл с ума, — ледяным тоном произнесла Камилла. — И если тебя покинул разум, то постарайся хотя бы вспомнить, что я — матрона, а не проститутка, и убери немедленно свои руки!
Аврелий и не подумал повиноваться, воспользовавшись напором толпы, он ещё сильнее приблизился к девушке, так что их тела оказались прижатыми друг к другу, и он ощутил на своей шее её горячее дыхание и лёгкий запах её кожи — аромат шиповника, нет сомнений!
Возбуждённый резкими звуками труб, ритмичным стуком барабанов и неожиданным прикосновением к тёплой коже, Аврелий осмелел.
— Отодвинься, это храм, а не публичный дом, — холодно приказала Камилла.
— Меня сводит с ума эта чужеземная музыка, в ней столько приятного сладострастия, — ответил патриций, надеясь, что ужасная Великая Мать слишком занята мольбами своих приверженцев, чтобы расслышать его слова. — И мне кажется, тебе она тоже нравилась, обожаемая Лучилла, когда ты приходила сюда с Панецием…
— Хватит! Не думаешь ли ты, что я позволю тебе распространять эту глупую ложь? Я — не Лучилла, я уже сказала тебе это! — возразила девушка, высвобождаясь.
— Докажи! — с вызовом потребовал Аврелий.
— Это что же, я должна обнажиться в общественном месте перед всеми этими квиритами, чтобы упрямый сенатор перестал портить мою репутацию нелепой выдумкой? — гневно воскликнула женщина.
— Совсем не обязательно здесь. Можно сделать это при личной встрече, только передо мной, — предложил Аврелий. И произнося эти слова, он почувствовал, как от множества противоречивых страстей у него закружилась голова: наглость его бесстыжей просьбы, нетерпение узнать правду, какой бы она ни оказалась, невысказанный стыд за то, что прибегает к шантажу, — всё это усиливалось неистовым желанием обладать ею.
А в самом дальнем уголке души, погребённый под остатками разума, таился жуткий страх, вдруг она — убийца. Подозрение это выросло в нём подобно какому-то ядовитому растению и усиливалось назойливым ритмом кимвалов и острым ароматом трав, горевших в священной жаровне.
Женщина не замедлила с ответом, и под грохот барабанов прозвучал бесстрастный голос:
— Завтра вечером постарайся, чтобы у тебя дома никого не было. Я приду.
Сказав это, Камилла повернулась и смешалась с безликой толпой. Аврелий поводил её взглядом, зачарованный лёгкой и величественной поступью.
Вот тогда он и увидел человека, прятавшегося за группой беременных матрон: Панеций, с мертвенно-бледным от злости лицом смотрел на светлый прямоугольник двери, за которым исчезла женщина.
XIII НОЯБРЬСКИЕ ИДЫ
XIII
НОЯБРЬСКИЕ ИДЫ
Солнце уже зашло, просторный домус сенатора замер в мрачном оцепенении. Слуги выставлены, Кастор изгнан, отпущен даже привратник Фабеллий.
Аврелий уже больше часа большими шагами мерил атриум. Кувшин с цервезией на столе почти опустел, а графинчик с финиковым ликёром был пуст лишь наполовину.
«Не придёт, — уверял себя патриций. — Она виновна и не может позволить себе этого».
Тем не менее в глубине души он понимал, что у его ожидания мало общего с законным желанием вершить справедливость: чтобы наказать чудовищную преступницу, не нужно часами готовиться к встрече с ней: велеть старательно выбрить себя, одеть, надушить…
Аврелий отодвинул кувшин с цервезией и глотнул чистого вина. В трудные минуты патриций предпочитал вот такое холодное, лишь слегка подслащённое мёдом.
Он вздрогнул, услышав стук в дверь, и вино пролилось ему на подбородок. Он быстро вытер его и поспешил к входу.
— Я пришла, как ты попросил, сенатор.
В полумраке лицо женщины выглядело по-новому, оно казалось незнакомым, лишённым высокомерия и той глухой враждебности, какую выражало накануне.
Когда она заговорила, голос её прозвучал нежно.
— Последний раз умоляю тебя, Аврелий, не проси меня об этом унизительном доказательстве, я не смогу простить это тебе. Ты слишком мало знаешь обо мне и видишь только маску, которую я выставляю всем напоказ с тех пор, как меня отдали Корвинию. Ему было шестьдесят лет, а мне только семнадцать. И после этого мне уже больше не о чем было мечтать… А сейчас ты призываешь меня как рабыню, которой хозяин может приказать всё что угодно. Если так обращаешься со мной, выходит, ты не лучше моего мужа!
— Тогда почему ты пришла? — спросил патриций, нахмурившись.
Она не ответила, лишь осторожно, едва ли не с девичьей скромностью приблизилась к нему. Аврелий насладился лаской чёрных локонов, опустившихся ему на плечи, и ощутил прикосновение к щеке длинных влажных ресниц.
— Погаси лампу, прошу тебя, — краснея, прошептала Камилла.
«Любая женщина, если только она не профессиональная проститутка, попросила бы о том же. В Риме считалось неприличным заниматься любовью при свете, и даже самые страстные любовники, желавшие разглядеть сокровенные черты своих подруг, могли рассчитывать только на лунный свет.
Патриций не ответил. Камилла коснулась губами его губ и вдохнула воздух, собираясь задуть фитиль.
— Нет, — возразил Аврелий, отбирая у неё лампу. — Сначала я хочу узнать, кто ты.
Женщина тут же отпрянула, словно кошка, которая мгновенно выгибает спину при виде опасности.
— А, значит, хочешь посмотреть? — прошипела она. — Ну, так смотри! — и решительным движением сорвала с себя тунику.
Одежда упала на пол, скользнув по длинным, стройным ногам, и сенатор замер от неожиданности, уставившись на то место на правом бедре, где оказался широкий шрам, похожий на огненный цветок.
Ошарашенный, Аврелий протянул было руку, желая коснуться старой раны, но тут же опустил глаза, не смея взглянуть на Камиллу.
Она же презрительно посмотрела на него и с надменным видом, с каким подают милостыню нищему, протянула ему золотое полулуние. На мочке уха оказалось лишь отверстие, в которое была вдета драгоценность.
— Мне жаль… Я… — пробормотал потрясённый патриций.
— Ты доволен, коварный сенатор Стаций? — засмеялась Камилла и наклонилась за туникой. — Позволишь удалиться теперь, когда я удовлетворила твоё любопытство?
Аврелий любовался женщиной, склонившейся к одежде, её кожей, блестевшей от притираний и масел при свете пламени, очертаниями её груди, прикрытой нагрудной повязкой.
Он сглотнул, не находя в голове ни одного подходящего слова, чтобы хоть как-то оправдать свою наглость и умолять о прощении. И тогда он неожиданно почувствовал облегчение: беда уже случилась, и теперь ничего не исправишь, так что тем более надо идти до конца.