Но его не было видно ни в одном из помещений, и Аврелий, смирившись, уже хотел было направиться в парильню, чтобы принять горячую ванну, как вдруг заметил на открытой площадке нескольких молодых людей, которые соревновались в прыжках, и среди них Оттавия. Благодаря необычайной ловкости, он лучше всех прыгал в длину.

Наконец, усталый, но довольный, учитель грамматики попрощался с друзьями и огляделся в поисках банщика, чтобы тот помог ему очиститься с помощью стригиля[66]. Патриций, ожидавший его у входа, тотчас предложил ему своих помощников, и вскоре они уже сидели в облаке пара у раскалённой стены в окружении рабов, которые осыпали их песком и поливали водой.

— С удовольствием отмечаю, Оттавий, что ты не забываешь тренировать не только ум, но и тело. Довольно часто учёных мужей представляют как хилых и измождённых… — отметил Аврелий, сравнивая гибкое тело юноши с тощей и сутулой фигурой Панеция. Нечего удивляться, что Лучилла охотно поменяла одного на другого!

— А что тут странного? — ответил Оттавий, повелев слуге поработать стригилем. — Греческие школы возникли вокруг гимнастических арен, потому и называются гимназиями. Ты тоже, я вижу, стараешься сохранять форму… — заметил он, оглядев мускулистый торс сенатора. — Нередко гармония тела свидетельствует о гармонии души. Древние эллины считали — всё, что прекрасно, непременно и хорошо. Не случайно в эллинистических поэмах самый подлый герой всегда самый безобразный…

— Да, к примеру, жалкий Терсит[67], — согласился Аврелий, которому неуклюжий ахеец, столь неугодный Гомеру, был почти симпатичен. — Я с удовольствием продолжил бы разговор, но настало время ужина, и мы успеем только окунуться во фригидариуме[68]. Почему бы после купания нам не поужинать у меня? Я показал бы тебе мою библиотеку…

— А народу много будет? — нерешительно спросил Оттавий. Сенатор Стаций славился как любитель развлечений, у него обычно бывало много гостей, и не всегда респектабельных.

— Будем вдвоём, — пообещал патриций.

— Хорошо! — охотно отозвался юноша.

— В обществе нескольких прекрасных танцовщиц, разумеется, — поспешил добавить сенатор, желая посмотреть, как он отнесётся к этому.

На красивом лице Оттавия возникла тень недовольства. Поколебавшись немного, он искренне признался:

— Хорошо, что ты сразу сказал об этом, Аврелий. Женщины не интересуют меня.

— А как же бракосочетание в таком случае? — не удивившись, поинтересовался патриций.

— Этого хотел Аррианий. Для Лучиллы, так или иначе, я всё равно был бы хорошим мужем и сделал бы всё, чтобы она была счастлива.

«Это вряд ли, окажись она такой, какой рисуют её Панеций и Иренея», — усомнился Аврелий.

— А из-за чего вы поссорились с ней утром перед тем, как она вошла в ванную в тот день, когда умерла? — продолжал интересоваться сенатор.

Оттавий с недоумением посмотрел на него, явно не понимая, откуда он знает об этом. Юноша заколебался и ответил не сразу.

— Из-за Панеция. Я знал, что он неравнодушен к ней, хотя и старался всеми силами скрывать это. В то утро я видел, как он стучал в дверь её комнаты, и это мне очень не понравилось.

— Неплохой повод, особенно если учесть твои отношения с её отцом, — заметил Аврелий.

— Она не знала о них, как и все, впрочем.

— Готов поклясться, что Панеций был в курсе, — возразил патриций, вспоминая намёки эфесянина.

— Да, возможно, подозревал, — согласился Оттавий. — Когда узнал, что я угрожаю его положению в школе, то явился к Аррианию с двусмысленным разговором, едва ли не подчёркивая свою готовность заменить меня. Решил, видимо, что я такой же карьерист, как он сам.

— А разве это не так?

— Нисколько. Между мной и Аррианием нет никакой грязной или постыдной связи, а есть лишь сознательный союз двух свободных мужчин — учителя и ученика.

— Аррианий, однако, не стал откладывать и познакомил тебя со своими вкусами… Во всяком случае, если верить некоторым сплетням…

— Мне всё известно об этом подлом обвинении, хотя в то время я ещё не жил в Риме. Это всё ложь! — с возмущением воскликнул Оттавий.

— Но именно Панеций в тот раз бросился спасать ритора.

— Это был его долг — засвидетельствовать истину! — настаивал Оттавий, но, видя сомнение на лице Аврелия, спросил: — А что тебя так смущает? Я считал тебя человеком широких взглядов.

— Отношения, которые связывают тебя и Арриания, меня совершенно не касаются. Но мне больно думать, что, возможно, одна невинная девушка поплатилась жизнью за чужой выбор.

— О чём ты говоришь? Смерть Лучиллы не имеет никакого отношения к нам!

— В самом деле? Письма, которые недавно получил Аррианий, заставляют думать иначе.

Оттавий побледнел.

— Какие письма? Я ничего не знаю! Возможно ли, чтобы Аррианий ничего не сказал мне о них? Он доверяет мне и никогда ничего не скрывал от меня…

— Тогда спроси у него…

— И спрошу немедленно. Вале! — воскликнул юноша, вставая, и удалился так быстро, что никто из них даже не успел или не захотел вспомнить о приглашении на ужин, которое прозвучало незадолго до этого.

Аврелий спокойно закончил всё, что связано с омовением, и в сопровождении кортежа рабов направился через общественный бассейн к платным ваннам.

— Аве, коллега! Кого я вижу! — произнёс кто-то за его спиной, и патриций оказался лицом к лицу со старым Корвинием. Закутанный в белую простыню, тот тащил своё дряблое и волосатое тело в небольшой отдельный зал. За ним с невозмутимым выражением лица следовала Камилла в сопровождении рабыни с огромным веером из павлиньих перьев.

— Хозяин, хозяин! — в полном смятении встретил его Парис. — Этот человек снова пришёл сюда, и он в ярости.

— О ком речь? — рассеянно спросил Аврелий.

— О том головорезе, которому ты оказал честь, позволив сесть рядом с собой за стол, и из-за которого я едва не охромел. Ясно, что это смутьян и мятежник. Я нисколько не удивлюсь, если узнаю, что он состоит в какой-нибудь секте, которая задумала низложить существующий социальный порядок, чтобы поставить рабов на место хозяев!

— А, так ты говоришь о Торквато. Что ему надо?

— Убить тебя. Во всяком случае, так он мне заявил… Нам стоило немалых усилий удержать его за дверью, но он продолжал орать, как одержимый, что его бедная жена была честной женщиной и никогда не знала никаких негодяев-сенаторов, но в любом случае он поставит тебя на место, как только поймает!

— О боги, выходит, кто-то наболтал ему глупостей о Квартилле. Порядочный человек не может сделать ни одного доброго дела, чтобы ему тотчас не приписали дурные намерения.

— У тебя проблемы со старьёвщиком, господин? — вмешался в этот момент явно подвыпивший Кастор. Индийский плащ на нём был весь в винных пятнах. — С другой стороны, если, гуляя повсюду, будешь сеять направо и налево детей…

— Кастор, клянусь тебе, я никогда в жизни не видел эту девочку! — возразил патриций в полном отчаянии.

— Достаточно того, что ты видел её мать, — невозмутимо заключил вольноотпущенник. — А теперь, когда ты разобрался со своим потомством, хотел бы доложить тебе, что обследовал примерно двадцать борделей, но так и не нашёл следов нашего Оттавия.

— Попробуй заглянуть в те заведения на Эсквилинском холме, где вместо женщин работают красивые сирийские рабы, — посоветовал Аврелий, хитро взглянув на него, и замолчал, рассчитывая порадоваться изумлению слуги.

Но грек обескуражил его:

— Уже сделано, хозяин. Там тоже никто его не знает. Но мои поиски ещё только в самом начале. Завтра загляну в таверны.

— Нет, завтра ты нужен мне, чтобы прижать банкира. Ловушка уже готова.

— Так расскажи! — попросил секретарь, терзаемый любопытством.

— План такой. Помпония попросит огромный кредит в связи со срочной необходимостью в деньгах. Николай ничего не заподозрит, потому что знает её как женщину состоятельную. И всё же, предоставив такую значительную сумму, банк окажется практически неплатёжеспособным. Понимаешь?

Кастор кивнул.

— Тут появится Парис и оставит на хранение запечатанный вклад — ту сумку с золотыми монетами, которую, согласно закону, никто не смеет трогать. Одновременно подходит Маке-доний и просит денег для своего нового предприятия…

— Николай, конечно, откажет ему, — растерянно продолжил грек.

— Но только не в том случае, если Македоний намекнёт, что готов заплатить очень высокий процент и оставит в залог некоторые драгоценности…

— И чем, по-твоему, всё это закончится?

— А тем, что Николай, не желая упустить выгодную сделку, откроет сумку Париса, монеты в которой мы предварительно пометим в присутствии свидетелей. И когда Македоний соберётся уйти с этими помеченными монетами, вмешаешься ты, обвинишь его в том, что он украл у тебя драгоценности, и потребуешь открыть сумку. В это же время возвратится Парис, который тоже потребует немедленно вернуть ему его деньги. Вот тут все и смогут убедиться, что Николай использует запечатанные вклады для того, чтобы давать деньги в рост.

— Если хочешь знать моё мнение, господин, твой план, по-моему, ведёт к очень большому расходу денег и сил и при этом без всякого толку: ты не получишь никаких сведений, касающихся преступления, и ничего не узнаешь о том, как опиливают монеты.

— Но мы тем временем навлечём беду на Корвиния, а там, глядишь… Я уверен, что этот Николай, опасаясь серьёзного обвинения, готов будет переложить ответственность на хозяина… А что, у тебя есть идея получше? — развёл руками Аврелий.