Патриций протёр глаза и, сонный, посмотрел на щель под дверью: свет еле пробивался, значит, солнце только-только взошло. Сколько же он спал? Час, наверное, самое большее два.

Героическим усилием воли он поднялся с постели. Раб подал таз с водой, чтобы омыть лицо, и он раскинул руки, ожидая с закрытыми глазами, что служанки оденут его с ног до головы.

Он ещё не до конца проснулся, когда заботливая Виллида отёрла ему лицо, обернула его обнажённые бёдра льняной набедренной повязкой, настолько прохладной, что он вздрогнул, словно от холодного прикосновения рептилии, которая только что снилась ему. Но вот уже Нефер надевает на него тунику, Гайя накидывает плащ, Иберина шнурует сандалии. В несколько мгновений патриций был готов, превосходно одет и мог направиться к паланкину.

И лишь выйдя из полумрака спальни на яркий свет в перистиле, Аврелий полностью осознал ту новость, которую ему только что сообщили. Выходит, с самого начала убить намеревались Арриания, а смерть Лучиллы оказалась всего лишь трагической ошибкой.

Нубийцы бегом отправились в путь, и вскоре сенатор Стаций вошёл в атриум Арриания.

Убитый горем Оттавий поспешил ему навстречу.

— Я только что нашёл его. Стучал к нему в комнату некоторое время, но не услышал ответа, поэтому пришлось сломать дверь. Он лежал вытянувшись на кровати со спокойным выражением лица, словно мирно спал… Но он был убит, я в этом совершенно уверен! Не зная, что делать, решил позвать тебя, сенатор, — запинаясь, проговорил он.

Аврелий молча подождал, пока юноша успокоится. Оттавий, размышлял он, слишком впечатлительный и слишком неосторожный. Рано или поздно, столкнувшись с какой-нибудь серьёзной трудностью, он может утратить контроль над собой.

— После нашего разговора в термах, — заговорил молодой человек, — я попросил его показать мне письма, о которых ты говорил, и, честно говоря, они не слишком напугали меня. Но вчера вечером перед тем, как лечь спать, Аррианий нашёл на пороге у входной двери ещё одно… Вот оно, — и он протянул патрицию очередное послание.

«Теперь и Аррианий мёртв… Элий».

Это было написано тем же неповторимым детским почерком.

— Он сообщает о преступлении заранее, понимаешь? Этот негодяй настолько уверен в себе, что даже захотел помучить жертву, прежде чем убить! И в самом деле, прочитав записку, учитель так побледнел и испугался, что у него даже зубы застучали. Он сказал, что не сможет больше никому доверять, даже мне. Он так кричал… Я никогда ещё не видел его в таком состоянии. Отказался пить отвар, который я приготовил ему, и заперся в своей комнате, прихватив джару[76], чашу и кувшин с горячей водой. Его трясло с головы до ног!

— Спорю, что джара, чаша и кувшин уже вымыты, — предположил Аврелий, не ожидая другого ответа.

— Нет, я сам позаботился спрятать в надёжное место джару с вином и чашу, как только увидел сегодня утром тело учителя, — возразил молодой человек.

— Покажи-ка мне их, быстро! — велел сенатор. И Оттавий провёл его в кладовку. Здесь, сняв с шеи ключ, он открыл небольшой висящий на стене шкафчик.

— Они тут. Я сразу поместил их сюда и не велел никому трогать.

— А куда делся кувшин с водой?

— Я сам случайно выпил её сегодня утром. Когда увидел тело Арриания, мне стало так плохо, что я невольно отпил прямо из кувшина, даже не наливая в чашу. Правда, сделав несколько глотков, вдруг подумал: а вдруг учителя отравили именно этой водой. Я так перепугался, что весь похолодел, ноги отказали, и просто рухнул на пол… Я испугался, что больше уже не встану. Но прибежавший слуга сказал, что тоже пил из этого кувшина накануне вечером, желая убедиться, что вода достаточно тёплая. И тогда я буквально ожил: кровь опять побежала по венам, и жуткое ощущение надвигающейся смерти прошло. Это страх парализовал меня!

«Впечатлительный парень», — решил про себя сенатор и, взяв чашу, понюхал её. Если бы речь действительно шла о яде, то исключив воду, оставалось предположить, что он был подмешан в вино.

Он обнюхал чашу, закрыв глаза, чтобы лучше сосредоточиться, и ощутил незнакомый запах, который даже его очень чувствительные ноздри не смогли определить. Тогда он поцарапал ногтём шероховатое дно бронзовой чаши и заметил подозрительный, смешанный с густым винным осадком, какой-то другой — беловатый. Это изучит Иппаркий, решил он и обратился к юноше, смотревшему на него:

— Тебе повезло, что пил воду прямо из кувшина. Если бы налил её в чашу, то, скорее всего, ничего не рассказывал бы мне сейчас.

— Не может быть! Эту чашу вымыли вчера вечером как раз перед тем, как Аррианий выбрал её наугад из пяти точно таких же посудин, — проговорил Оттавий, изменившись в лице.

Ещё раз внимательно осмотрев чашу, Аврелий опустил её на стол и взял в руки амфору — по сути обыкновенный глиняный сосуд, но не с плоским, а с конусообразным дном, которое позволяло без труда переносить и перевозить его, а когда нужно было поставить, использовалась специальная металлическая подставка.

На выпуклом боку читалось имя производителя — Эремионе — и название вина — Цекубо. Ещё ниже обозначались место и год розлива — «В Амикле у Фонди — Консоли Папиний Аллие-но и Квинто Плавций…»

«Всего лишь девятилетней выдержки», — поморщился сенатор, бережливый ритор явно не баловал себя дорогими винами.

— Амфора была открыта, когда её принесли в комнату? — спросил Аврелий, ожидая, что так оно и окажется.

— Нет, была плотно запечатана, — покачал головой Оттавий. — Вот это и приводит меня в замешательство. Яд мог быть только в чаше, но единственный, кто мог положить его туда, это я! — сильно встревожившись, проговорил молодой человек.

«Да, — размышлял Аврелий, — ритор, как и его дочь, тоже встретил смерть в запертой комнате. Без свидетелей. На этот раз, однако, не будет сомнений в том, кто виновник».

— Мой молодой друг, — заговорил патриций, — думаю, на тебя обрушатся сейчас очень большие, просто огромные неприятности!

— Ты полагаешь, меня арестуют? — неуверенно спросил Оттавий.

— Боюсь, что да, — не скрыл своего мнения Аврелий.

Юноша опустил голову, подавленный, даже не реагируя.

— Всё было слишком прекрасно: свадьба, усыновление, школа, — проговорил он, с трудом сдерживая слёзы.

— Ещё не сказано последнее слово. Давай хорошенько осмотрим эту амфору, — предложил Аврелий.

Горлышко сосуда было не залеплено гипсом, а закупорено лишь пробкой, поверх которой наложена восковая печать с клеймом производителя.

Внимательно рассматривая пробку, Аврелий надеялся обнаружить что-нибудь странное, и, наконец, ему показалось, что на ней имеются какие-то крохотные, одинаковые отверстия, не похожие на естественную пористость пробки. Он решил, что получше рассмотрит всё дома с помощью лупы, которую велел специально выточить из горного хрусталя.

— Это я заберу с собой, — сказал он, указывая на амфору и чашу. — Ты говорил, что Аррианий вчера вечером был очень взволнован… — обратился он к юноше, который, похоже, окончательно понял, насколько шатким оказалось его положение. Стража не станет долго размышлять, а тут же отправит его в цепях в Мамертин, и его прекрасные чёрные глаза, по которым так вздыхала Лучилла, конечно же, не растрогают палача.

— Да, но я подумал, что он преувеличивает свои опасения, и не стал его слушать, — ответил Оттавий. — Однако он оказался прав. Во всём. Лучилла и Испулла тоже убиты, пусть и по ошибке, как и сообщалось в письмах!

Аврелий вскинул бровь, не очень убеждённый этими соображениями. Иппаркий был готов поклясться, что Испулла Камиллина скончалась естественной смертью, от старости, а греческому врачу можно было доверять с закрытыми глазами. Значит, что бы ни предсказывали эти послания, один из трёх случаев смерти нельзя считать убийством.

— Я не поверил ему, не сумел защитить его. И я отвечаю за это! — воскликнул юноша, не в силах больше скрывать охватившую его тревогу.

— Если только не ты сам подсыпал яд в вино. В противном случае ты ни в чём не виноват, — рассудил Аврелий, в глубине души надеясь, что юноша сумеет подавить свои, пусть и благородные, но совершенно бесполезные порывы. Что толку от них в подобной трудноразрешимой ситуации?

— Конечно же, решат, что это я убил его. И только ты, сенатор, можешь спасти меня! С Аррианием я потерял всё: отца, учителя, коллегу… — простонал Оттавий, схватив патриция за руку.

Аврелий счёл этот непроизвольный жест чересчур доверительным. Была ли это искренняя, взволнованная просьба о помощи или ловкая игра опытного актёра, задумался он, ощутив некоторую неприязнь от прикосновения горячих пальцев.

— И любовника, — холодно уточнил он, отнимая руку.

— Я нисколько не стыжусь этого, — подняв голову, с гордостью произнёс юноша.

— Трогательно! Но хотел бы я знать, как согласуется эта большая любовь с визитами к Афрании? Удивительно, что, питая такие глубокие чувства к Аррианию, стоило ему лишь на минуту отвлечься, как ты отправлялся в таверну развлекаться со служанками. Твой случай и впрямь необычный. Я знаю нескольких мужеложцев, которые выдают себя за дамских угодников, желая спасти свою репутацию, но тут впервые сталкиваюсь с совершенно противоположным явлением, — едко заметил Аврелий.

— Чтобы понять, как такое возможно, надо было знать учителя, — возразил Оттавий. — Это был выдающийся человек, но ужасный эгоист. Аррианий требовал от меня полнейшего подчинения и преданности, а не просто физической близости.