— О, очень-очень, господин! Даже когда ничего не делаешь, никто этого не замечает.

— Тут у тебя красивая одежда, свободное время и несколько ухажёров. Однако если не перестанешь лгать, мне придётся расстаться с тобой, и кто знает, где ты окажешься. Эта восковая кукла… — произнёс патриций, доставая проколотую иглой фигурку, при виде которой у Наннион широко открылся рот. — Нет, никаких истерик, моя красавица, или завтра же отправишься на невольничий рынок! — сердито пригрозил он, остановив её возглас.

Молча выдохнув, Наннион так и осталась стоять с открытым ртом.

— Выходит, — продолжал сенатор, — ты знаешь, кто купил эту куклу, не так ли?

— Лучилла купила такую же у египтянина в тот раз, когда мы пошли забирать талисман. Но она была не совсем такая, у неё не было волос и иглы! — охотно ответила служанка. — Я уверена в этом, потому что, если бы увидела эту куклу с воткнутой в сердце иглой, потом не спала бы всю ночь, так боюсь колдуний!

— Твоя хозяйка объяснила тебе, что собирается с ней делать?

— Сказала, что сошьёт ей красивое платье и перед свадьбой положит на алтарь богов. Но теперь я припоминаю, что… Когда пришли её подруги, чтобы помочь выбрать игрушку, которую нужно отнести на этот алтарь, восковой куклы в корзинке с игрушками уже не было…

Значит, можно не сомневаться, что амулет купила невеста Оттавия, то есть «Лучилла, а не Камилла… Но кто в таком случае совершил ритуал, который, согласно народному поверью, заставлял духов Аида забирать туда человека, чей образ был воплощён в фигурке? Лучилла ведь не могла написать на воске своё собственное имя!

— Каким цветом подкрашивала глаза твоя хозяйка? — вдруг спросил Аврелий.

— «Лучилла? Она никак не подкрашивала глаза, — ответила служанка, подтверждая его подозрения.

— Нов ванной тем не менее оказался чёрный бистр[85], — возразил патриций, хорошо помня ракушку, найденную возле трупа.

Наннион покачала головой.

— Я никогда не видела у неё подкрашенных глаз.

Отпустив служанку, Аврелий достал из ларца мешок с ящичком покойной девушки. Задумчиво повертел его в руках, потом вывернул мешок и, внимательно рассмотрев, заметил на нём что-то вроде тёмной пыли, которая походила на раскрошившийся папирус. Он растёр между пальцами эту странную субстанцию и понюхал. Ему показалось, он уловил очень отдалённый лёгкий запах лавра.

Это единственное, что не увязывается, подумал он с беспокойством, тогда как всё остальное: рассказ Лориды, чёрный бистр, черепаха и Ахилл, нравственное завещание, стихи Суль-пиции, третье письмо…

Он помрачнел и нахмурился: нужно снова встретиться с Камиллой, и как можно быстрее!

XXII ЗА ВОСЕМЬ ДНЕЙ ДО ДЕКАБРЬСКИХ КАЛЕНД

XXII

ЗА ВОСЕМЬ ДНЕЙ ДО ДЕКАБРЬСКИХ КАЛЕНД

На рассвете Аврелий стоял перед камнем в пустом храме, спрашивая себя, что заставило его прийти сюда. Его всегда раздражали жестокие ритуалы; он презирал сумасшедших священников, готовых оскопить себя, и толпы верующих, превозносивших такое членовредительство как добродетель…

Но именно здесь зародилась одержимость этой женщиной, способной до такой степени возбудить его, что он даже забыл о строгом правиле не поддаваться страстям. Стоило появиться Камилле, как он тут же, в один миг, забывал про все мудрые эпикурейские наставления!

Может быть, подумал он, небожители обиделись на него за философский скептицизм и решили унизить не трагическим и примерным наказанием, а глупым наваждением, от которого ему никак не удаётся избавиться…

Он вскоре снова увидит её, и на этот раз на кону стоит не лёгкое любовное приключение, а несколько жестоких преступлений. Даже если ему не удастся сохранить спокойствие в её присутствии, он должен хотя бы изобразить равнодушие.

Аврелий подошёл к чёрному камню, не зная, как выразить своё почтение, и, рассматривая его поверхность, отполированную руками множества верующих, вдруг замер, спрашивая себя, не перевернулись ли у него мозги: ведь никаких богов нет и в помине, а этот камень — самый обыкновенный, самый заурядный!

Тогда он отвернулся от алтаря и решительно покинул храм: наконец-то настало время свести счёты с Камиллой!

Нубийцы бегом несли паланкин к пирамиде Цестия.

В домусе Корвиния Аврелию сказали, что хозяйка отправилась в дом отца, чтобы забрать свои личные вещи, прежде чем это старое жильё будет сдано в аренду. А Оттавий, оставшись один, перебрался в другое жилище, поменьше и не такое обременительное.

Всю дорогу Аврелий обдумывал, о чём спросит загадочную близняшку. Слишком многое в её истории вызывало сомнения, начиная с неё самой, такой немногословной и неискренней. Вот почему он отправился допросить её как свидетельницу и теперь с уверенностью и достоинством высокого магистрата решительно вошёл в перистиль дома Аррианиев.

И всё же, когда Камилла внезапно появилась перед ним, он вдруг вспомнил, как впервые увидел её: она стояла между колоннами в лучах солнечного света, шагнула ему навстречу, мягко колыхнулась красная туника, и он забыл на мгновение замечательную речь, которую заготовил.

— Ты занималась любовью с Николаем, с этой грудой мускулов! — гневно заявил он. — Отдалась безмозглому рабу!

— Ну и что? — ответила Камилла, хитро улыбаясь. — Испокон века хозяин вправе выбирать себе рабов для удовольствия, и мужчин, и женщин. Кто знает, сколько раз ты, прославленный сенатор, приказывал какой-нибудь рабыне лечь в твою постель? Отчего же удивляешься мне?

— Но ты… — хотел было возразить патриций, однако Камилла прервала его:

— Я? Думаю, я знаю, что ты хочешь сказать, благородный Аврелий: что я — женщина!

Задетый за живое, Аврелий промолчал.

— Сенатор, в этом городе, где властвуют мужчины, где то, что мы называем добродетелью, на самом деле не что иное, как необходимая отвага, состоящая из наглости и произвола, женщина может оставаться порядочной, только если уподобляется вам, мужчинам! Это хорошая школа — ваша, — и я должным образом выучила урок.

— Николай… — пробормотал Аврелий, пытаясь стереть из сознания образ Камиллы в объятиях раба.

Девушка рассмеялась и коварно улыбнулась:

— Я использовала его для своего удовольствия. Как использовала и тебя, сенатор!

Патриций почувствовал, как кровь ударила ему в голову, и крепко сжал кулаки.

— Ах, благородный Стаций, ты великолепен, когда сердишься! — съязвила она, и глаза её весело блеснули. — Публий Аврелий, эпикуреец, бесстрастный философ, умеющий управлять своими чувствами… Теперь моя очередь спросить: что собираешься делать? Ты у меня в доме, среди бела дня…

Потемнев от гнева, Аврелий с угрозой приблизился к ней. Что-то говорило ему, что Камилла по-своему права, и всё же её насмешки были невыносимы. Ему мучительно захотелось ударить её, он рванулся к ней и даже занёс руку, но она не шелохнулась, не уклонилась, не попыталась защититься.

— Ну же, сенатор! Такой важный, сильный, могущественный… Разве так уж трудно ударить женщину? — посмеялась она над ним и, презрительно улыбнувшись, обратила своё красивое лицо к его поднятой руке.

Злясь на самого себя больше, чем на Камиллу, Аврелий закрыл глаза и постарался совладать с гневом. Каким образом этой змее удаётся заставить его терять самообладание? Он нарочито медленно опустил руку.

— В таком случае прощай, сенатор Стаций! — ласково произнесла она, сделав прощальный жест.

Он смотрел, как, подобрав со стула белый плащ, она набросила его поверх своей красной туники. При этом капюшон накрыл каскад чёрных волос, и со спины она походила теперь на высокую белую статую, на которой лишь слегка колыхалось одеяние.

Аврелий вдруг представил себе сцену первого убийства: ванную комнату и дверь, приоткрытую служанкой, которая готова подать простыню. Тогда Камилла тоже была в красной тунике и тоже окутана белой тканью. В результате…

Рабыня лишь на мгновение заглянула в дверь и увидела именно то, что ожидала: окутанную белой простынёй Лучиллу, стоящую спиной к ней возле мраморной ванны, словно она только что поднялась из неё. Однако на самом деле никакой влаги на её теле не было, а плотная простыня скрывала красную тунику!

Её сестра в этот момент уже была мертва, решил Аврелий, и лежала в соседней комнате, предназначенной для приёма лечебных грязей.

А потом хитрая близняшка описала эту сцену, в которой сыграла главную роль, точно так, как её могла видеть в щёлку служанка, и даже добавила, будто слышала голос сестры и узнала его!

— Не думай, что уйдёшь отсюда, Лучилла, прежде чем выслушаешь то, что я намерен сказать тебе, — холодно произнёс Аврелий.

— Опять эта история? — усмехнулась девушка, приближаясь к нему. — Неужели я не убедила тебя, сенатор? Или тебе требуется ещё какое-то доказательство?

— Ты убила свою сестру и покрыла её тело грязью, чтобы Наннион не увидела шрам на бедре, — спокойно заявил патриций.

— Но шрам есть и у меня, Аврелий, или не помнишь? Ты же хорошо рассмотрел его.

— Да, точно такой, какой остался у неё после ранения, которое ты нанесла ей, когда вы были детьми.

— А я, значит, сама себе нанесла удар, и богиня Гигиея, хранительница здоровья, сразу же затянула его, точно так же, как поспешно удалила родинку с моего уха!

— У твоей сестры никогда не было никакой родинки, она рисовала её себе каждое утро с помощью бистра. А ты удалила её и специально ранила себя, но не в то утро, а пять лет назад — перед тем, как выйти замуж за Корвиния. Вот тогда и произошла подмена, — холодно объяснил Аврелий.