Честный Парис нахмурился.
— Это нехороший поступок, — серьёзно произнёс он, — но наш хозяин очень снисходительный и на этот раз не накажет тебя, — заключил он, одной фразой свершив и суд, и отпущение греха.
— А об этом что-нибудь знаешь? — спросил Аврелий, решив показать ей и восковую куклу с пронзённым сердцем.
— Святая Артемида! Это же чёрное колдовство Фессалии, — заскулила служанка. — Это не амулет, это сглаз, порча! Выбрось её, выбрось скорее! — завопила она во весь голос. И кричала ещё долго, словно курица, за которой гонится лиса, пока Парис не позаботился увести её, заботливо поддерживая.
Ну, ладно, история с идолом Великой Матери нашла простое объяснение. Хотя ещё оставалась история восковой куклы. Патриций, смирившись, вздохнул. Продолжая в том же духе, он станет знатоком восточных обрядов и колдовских ритуалов. Именно он, не верящий даже в безмятежных и безобидных олимпийских богов…
Что ж, теперь нужно освободиться от всех этих нездоровых вымыслов и заняться более серьёзными вещами — письмами с угрозами. Это единственный путь, который может привести к убийце.
Между тем из Нуманы, прибыл, наконец, ответ, которого Аврелий ожидал. Как он и предполагал, один из членов семьи Элиев никогда не покидал столицу. Патриций повертел в руках послание, которое принёс почтовый голубь.
Теперь он знал, чья рука написала эти загадочные письма. Человек, сочинивший их, ненавидел Арриания настолько, что угрожал ему смертью. И Аррианий был убит.
— Это он? — спросил Аврелий вошедшего Кастора, а следом за ним нубийцы втолкнули в комнату связанного человека.
— Забрать его оказалось немного легче, чем мы думали, господин. Корвиний и не пытался возражать. Более того, казалось, был счастлив, что уводим его. А вот притащить его сюда стоило немалого труда, — сказал вольноотпущенник, толкая вперёд огромного пленника.
Николай был мрачен, словно бог подземного мира, и верёвки, что стягивали его бицепсы, казалось, лопнут от напряжения могучих мускулов.
— Оставьте нас одних, — велел Аврелий. Грек насторожился: ведь это он раздобыл улики, которые привели к аресту, и теперь совершенно не собирался в самый интересный момент оказаться в стороне от расследования.
— Выйди и ты! — настойчиво потребовал хозяин.
— Я не могу оставить тебя одного с этой горой плоти, — ответил вольноотпущенник. — К тому же ведь сейчас речь пойдёт о разных хитростях, обманах и мошенничествах, а кто лучше меня разбирается во всём этом!
— Молодец, Кастор, отправляйся сейчас же к кормилице Квартиллы и доложи мне, хорошо ли она выполняет свои обязанности, — приказал Аврелий и закрыл дверь перед носом секретаря прежде, чем тот смог возразить.
И уже через минуту, убедившись, что никто не подслушивает, сенатор обратился к мрачному меняле:
— Ну, вот мы и встретились, Николай. Или предпочитаешь, чтобы я называл тебя Элием, как твоего брата?
— Я уже давно утратил право называть себя именем моего клана, — твёрдо ответил мужчина.
— Да, это так, — согласился Аврелий. — А точнее, с тех пор, как остался в Риме, продав себя в рабство, а твоя семья уехала в Нуману после того скандала.
Николай равнодушно посмотрел на него и ничего не ответил.
— Тебе нетрудно было подделать почерк брата, — продолжал патриций. — Возможно, воспользовался школьными упражнениями Элия. Я заметил, что письма, полученные Аррианием, слегка запачканы, как если бы кто-то скопировал их с восковой дощечки, какую используют в школе.
Раб не отрицал.
— Ты без ведома Корвиния передавал ауресы Кириллу, чтобы ловкий плут облегчал вес монет. И, должно быть, скопил немалую сумму, дожидаясь удобного случая, чтобы отомстить… Убил бы только ритора, я ещё мог бы понять, но ведь совсем уж подло — сводить счёты с невинной девушкой! Что-нибудь скажешь в свою защиту?
— А что толку? — ответил меняла. — В Риме даже свободный гражданин не добьётся справедливости в споре с теми, у кого есть деньги и высокие покровители, что же говорить о рабе.
— Но ведь ты раб лишь потому, что сам пожелал им стать, не забывай об этом. Рабство — не вина человека, не знак физической или умственной неполноценности, а всего лишь дурная шутка злой судьбы. С тобой, однако, всё совсем по-другому: как можно сочувствовать человеку, который, получив от богов бесценный дар родиться римским гражданином, отказывается от него, продаваясь за горстку монет? — с презрением проговорил Аврелий.
— Свобода — красивое слово, — горько вздохнув, заговорил Николай, — но свободой сыт не будешь, когда хочешь найти работу и вдруг обнаруживаешь, что все приличные места уже заняты рабами. Что проку было моему отцу от того, что родился свободным римским гражданином, когда в заношенной тунике вымаливал жалкую спортулу у рабов своего патрона. И разве красивая тога с красной каймой помешала моему брату стать вымогателем? В тот день, благородный Стаций, я понял, что свобода без денег мало чего стоит. Поэтому и решил продаться в рабство, а не следовать за своей семьёй.
— А что думает об этом твой отец — плебей, это верно, и даже бедный, но всё равно римский гражданин из клана Элиев? Он гордится тем, что один из его сыновей — бесправный раб, которого могут презирать, пытать и даже распять на кресте?
— Он не знал об этом. По крайней мере, до сих пор… — признался Николай, впервые опустив глаза.
— Если будешь откровенным со мной, никогда не узнает, — пообещал Аврелий.
— Подумать только, ведь у меня уже давно есть средства, чтобы выкупить себя, но я всякий раз откладывал этот момент…
— Чтобы продолжать и дальше обманывать твоего хозяина и его клиентов, — заключил патриций. — Жадность и поспешность погубили тебя. Пришлось отложить мщение.
— Я поймал мяч на лету: когда умерла Лучилла, я подумал, что это отличный случай помучить ритора. И не удержался.
— Ты хочешь сказать, что это не ты убил девушку? — с недоверием спросил Аврелий.
— Конечно, нет! — возразил Николай. — И могу доказать это. Корвиний прекрасно знает, что я ни на минуту не оставался один в то утро, но сомневаюсь, что заступится за меня теперь, узнав, что я обворовывал его столько лет… Впрочем, я только теряю время, говоря тебе об этом. Вижу ведь, что не веришь мне.
— Послушай, мешок мускулов, уж позволь мне самому решать, верю или нет! — вскипел Аврелий, теряя терпение. — Выходит, ты написал это письмо только после того, как был обнаружен труп?
— Да, чтобы попугать немного эту скотину Арриания. Видя, что это удалось, я вскоре воспользовался и кончиной Испуллы, чтобы ещё больше нагнать страху.
— Однако в тот день, когда сопровождал Камиллу и Корвиния, ты подсыпал яд в кувшин…
На лице раба появилось выражение искреннего удивления. Патриций поразился:
— Ты же не станешь отрицать, что убил ритора?
Ошарашенный меняла покачал головой.
— Это нелепо! Я не поверю, что ты собирался смыть позор с имени умершего брата всего лишь при помощи пары писем.
— Умершего? — на какое-то мгновение злое лицо Николая расплылось в улыбке. — Элий жив-здоров и прекрасно себя чувствует. Я написал эти послания, желая припугнуть старика!
Патриций в отчаянии схватился за голову: значит, нет больше никакого юноши, неподкупного ученика, который отвергает грязные предложения сильного учителя и кончает с собой, защищая свою невиновность.
— Мой брат — крестьянин и работает на семейной ферме в Нумане. В прошлом году женился, и у него уже родился сын, — объяснил Николай. — Конечно, если бы он выиграл это дело, его жизнь была бы куда лучше, но он и так неплохо живёт.
«Ну, это, во всяком случае, будет нетрудно проверить, — рассудил про себя огорчённый Аврелий. — Неужели Николай действительно не имеет никакого отношения к убийствам?»
— Минутку! — вдруг воскликнул он. — Дело не могло обстоять так, как ты рассказываешь, потому что третье письмо было найдено до убийства, а не после, а значит, тот, кто его написал, волей-неволей должен быть убийцей Арриания!
— Какое третье письмо? Я посылал только два.
Сенатор взял со стола папирусы и поднёс клипу Николая.
— Их три. И все, как видишь, написаны почерком твоего брата!
— Ты хотел услышать от меня правду, Публий Аврелий, и я сказал её тебе. Я немного смошенничал с ауресами и попугал ритора, вот и всё.
— Я же сказал тебе: Корвиний всё время был со мной в то утро, когда умерла «Лучилла. А письмо я отнёс только вечером.
— Но что касается отравленного вина Арриания, то это другая история. Никто не может оправдать тебя.
— А вот и нет.
— Кто? В доме находились только банкир и его жена, слуг удалили как раз для того, чтобы Корвиний мог поговорить с Аррианием без свидетелей… — горячо возразил Аврелий и тут же осёкся, поскольку ситуация складывалась не очень хорошая: Камилла, такая осторожная, всегда выходившая только со служанками, верная жена с незапятнанной репутацией…
— Ты и хозяйка? — прошептал патриций, опуская глаза и с волнением думая про себя: «Ну, скажи нет, несчастный раб, отрицай всё!»
Но Николай молчал, и когда Аврелий решился взглянуть на него, то увидел, что тот опустил голову.