Глупо было думать, будто Иренея его любовница. Что могла найти в этом уволенном провинциальном учителе знаменитая учёная дама, подруга принцев и властителей? Кроме давней тайной любви к Лучилле, между ними не было больше ничего общего.

Иренея — напористая и отважная вплоть до дерзости, и Панеций — скрытный, замкнутый, способный подолгу вынашивать застарелую злобу, давние разочарования, реальные или воображаемые оскорбления.

Соединять их могла бы только какая-то постыдная тайна, некий груз вины, слишком тяжёлый, чтобы нести его в одиночку. Возможно, убийство.

Аврелий постучал в дверь эфесянина, ещё плохо представляя, что скажет. Он рассчитывал, встретившись с ним лицом к лицу, прочитать на нём затаённое признание, приметы страстей, которые когда-то волновали его ум и, возможно, подтолкнули на преступление.

Панеций, казалось, удивился его появлению, но тем не менее принял вежливо, усадил в таблинуме за стол, на котором лежало множество восковых, испещрённых цифрами дощечек.

Аврелий с любопытством посмотрел на греческие буквы и геометрические фигуры на пугилла-рисе[81].. Выходит, всё же именно научные интересы сближали Юнию Иренею и эфесянина…

Открытие порадовало патриция. Кроме очень большого уважения, которое питал к этой женщине, он был ещё и очарован ею, и только необъяснимое, беспричинное увлечение Камиллой помешало ему строить в отношении неё какие-то серьёзные планы.

Панеций тем временем позвал слугу, чтобы тот освободил стол и принёс хлеб и соль — символы гостеприимства — вместе с корзинкой сухофруктов и двумя чашами горячего вина.

Учёный муж, одетый в простую тунику, казалось, чувствовал себя намного свободнее, встречая гостя таким достойным и скромным образом, чем когда появлялся на публике в безупречно элегантном облачении.

— Ты принимаешь меня как гостя, Панеций, но я пришёл как магистрат, чтобы допросить тебя, — сразу разъяснил Аврелий, ожидая, что он тут же проявит готовность сотрудничать.

Но реакция вольноотпущенника оказалась резкой и неожиданной:

— В таком случае, сенатор, должен сказать, что хоть мне и нечего скрывать, я всё равно не стану отвечать на твои вопросы. Существует немало вещей, которые мне хотелось бы оставить при себе, а ты уже и так проявил даже слишком большое усердие и мастерство, выпытывая из меня признания.

«Нет, так просто ты от меня не отделаешься, — подумал Аврелий. — Согласен, необходимо уважать личную жизнь, но у меня два нераскрытых убийства».

— Помнишь процесс, который затеяла семья Элия против Арриания девять лет назад? — решительно заговорил он.

— Помню, — коротко ответил эфесянин.

— Ты ведь признал этого юношу и свидетельствовал против него, не так ли?

— Да, — глухим голосом ответил Панеций, и сенатор ожидал, что он продолжит разговор.

Однако учитель, похоже, не собирался этого делать, и нетерпеливому Аврелию пришлось использовать все своё самообладание, чтобы сдержать тот ворох вопросов, которым хотелось засыпать его, и он стал молча ждать.

— Я дал ложные показания, — наконец произнёс вольноотпущенник. — И готов был сделать всё что угодно, только бы угодить Аррианию в надежде, что он поблагодарит меня за это.

— Однако впоследствии ты обнаружил, что ритору нет никакого дела ни до тебя, ни до твоей преданности. С его точки зрения ты появился лишь для того, чтобы совершить несправедливость, и за это заслуживаешь осуждения. Отвечал за всё и всегда только он один, Аррианий, который точно так же, как и его дочь, использовал тебя, обманул твои ожидания и насмехался…

— Считай как хочешь, — развёл руками Панеций.

— Посмотри внимательно на эти письма, — попросил патриций, протягивая ему три папируса.

Вольноотпущенник взял их, и, по мере того, как читал, на лице его появлялась жестокая и мрачная усмешка:

— Наконец-то кто-то заставил старика расплатиться! — злорадно воскликнул он. — Интересно, долго ли он страдал перед смертью!

— Мне известно, Панеций, кто написал первые два. Третье письмо подбросили до убийства, а не после, и его мог написать только убийца. А кто ещё, кроме тебя, знал почерк этого юноши?

— Ну, прежде всего он сам, потом ритор, все его коллеги и даже Лучилла, она была в курсе той истории, хотя и всячески отрицала это…

— Ты говорил мне об этом в библиотеке. Напомни, пожалуйста…

— Утром в день её смерти, когда я разговаривал с ней, она притворилась, будто ничего не знает об отношениях Оттавия с её отцом. Я сказал ей, что нет смысла отрицать очевидное, то есть утверждать вместе с Зеноном, что Ахилл не может обогнать черепаху. Лучилла с таким удивлением посмотрела на меня, словно не поняла, о чём я говорю, и захлопнула дверь перед моим носом.

— Ты последний, кто видел её живой, — попытался озадачить его Аврелий.

— Ты лжёшь. Потом она ещё разговаривала с женихом, а кроме того, сестра и служанка видели её позднее в ванной.

— И всё же одна плакальщица утверждает, что девушка умерла намного раньше этого момента. А ты достаточно худощавый, чтобы Камилла и служанка могли принять тебя за женщину, если видели только со спины, завёрнутого в простыню. Оттавий, напротив, слишком крупный и мускулистый для того, чтобы сойти за девушку. К тому же ты точно знал, где Аррианий держит кувшины.

— Если, по-твоему, я мог отравить вино, то ведь точно так же это мог сделать и наш молодой грамматик, — уточнил эфесянин, с трудом скрывая злобу.

— Да, но при всех возможностях, какие были у него, он мог сделать это той ночью, когда они оставались дома вдвоём. Яд, введённый в кувшин через пробку, похоже, указывает на кого-то, кто надеялся отсрочить убийство, спутать…

— Я не тот, кого ты ищешь, сенатор, поэтому не вижу причины продолжать наш разговор, — прервал его Панеций, вставая. — И теперь послушай меня внимательно: это последний раз, когда я соглашаюсь иметь с тобой какие-то дела. Обвини меня в убийстве, если хочешь. Но не приходи ко мне больше, не досаждай мне. Ты позволил себе копаться в моей жизни, как в ещё не зажившей ране, воспользовался моей слабостью, заставил стыдиться самого себя. Тебе этого мало, и теперь пытаешься приписать мне преступление!

Патриций в недоумении смотрел на него. Эфесянин казался незлобивым человеком, но обычно именно такие люди, когда у них кончается выдержка, совершают необычные и непоправимые поступки…

— В любом случае, прежде чем выйдешь в эту дверь, — гневно, почти истерично продолжал Панеций, — я хочу, чтобы ты знал: ты неприятен мне, Аврелий, и весьма! Твоя невыносимая наглость, твоя бесцеремонность, гордая самоуверенность и твоя манера хитро играть на слабостях других — как я ненавижу всё это!

Аврелий молча выслушал отповедь, которую посчитал незаслуженной. Он не ожидал, что Панеций до такой степени зол на него, и в то же время, не считал, что так уж плохо держится с ним. И всё же, чем громче тот кричал, тем больше патриция охватывал холодный гнев.

— Сейчас же опомнись, вольноотпущенник Панеций, — спокойно произнёс он. — Ты говоришь с римским сенатором!

Решительность и строгость, с какой были произнесены эти слова, немедленно подействовали на человека, которому ярость позволила пережить несколько мгновений самоуважения.

Панеций пришёл в себя и с ужасом осознал, что оскорбил магистрата, который явился допросить его.

Гнев его словно испарился, сменившись смущением и страхом.

— Мне хотелось бы быть таким, как ты, — тихо проговорил он. — У тебя была Иренея, была бы и Лучилла…

И тут Аврелий понял причину глухой досады, какую испытывал этот человек: он опять любил безо всякой надежды.

— Не губи меня, Аврелий. На самом деле я так не думаю… — униженно попросил он.

— Зачем отрицать это, Панеций? Многое из того, что ты сказал, верно, — сухо ответил сенатор. — Так или иначе, ты предложил мне гостеприимство, и я забуду всё, что ты говорил. Если ты и в самом деле невиновен, тебе нечего бояться. В любом случае имей в виду: одного только письма недостаточно, чтобы обвинить тебя в убийстве, но я скоро найду другие доказательства, — сказал он, уходя, и несчастный вольноотпущенник опустился на стул.

XX ЗА ДЕСЯТЬ ДНЕЙ ДО ДЕКАБРЬСКИХ КАЛЕНД

XX

ЗА ДЕСЯТЬ ДНЕЙ ДО ДЕКАБРЬСКИХ КАЛЕНД

— Не так-то просто разобраться в этих преступлениях, господин. Если кто-то убивает человека ударом кинжала, сразу же начинают искать возможного убийцу, но лечебная грязь и отравленное вино действуют совсем не так, как ожидаешь, — рассуждал Кастор, наливая себе хорошую порцию полынного ликёра. — Итак, подведём итог. У Корвиния есть алиби в связи со смертью Лучиллы, у Николая тоже алиби, касающееся обоих преступлений, значит, оба они вне дела. Кто угодно, кроме Оттавия и Корвиния, мог написать письмо с угрозой, точно так же кто угодно мог иметь доступ к кувшину. Остаются Камилла и Панеций. При этом маловероятно, что знаменитая дама-математик не соучастница кого-нибудь из них. Кстати, а куда она подевалась? Что-то давно её не видно…

— Говоря об Иренее, я вспомнил любопытную деталь, — сказал Аврелий, игнорируя замечание о ней. — Панеций говорил с Лучиллой о парадоксе Зенона утром в день её смерти.

— Ты имеешь в виду знаменитое соревнование Ахилла и черепахи — кто быстрее? Герой стартует позже черепахи, даёт ей фору, и задача состоит в том, чтобы определить, когда быстроногий Ахилл обгонит её?