— Даже если он был здесь, то отсюда мог отправиться куда угодно: к храму Салюс[63], на холм Пинций, на Альта Семиту[64], — предположил секретарь.

— За нами городская стена, он не мог её пересечь, — заметил патриций.

— Почему нет? В Риме больше ворот, чем городских стен! — возразил вольноотпущенник. — С тех пор как Город господствует над миром, мощные оплоты, возведённые Сервием Туллием, оказались совершенно ненужными, потому что враги — те немногочисленные, что ещё оставались, — находились в далёких лесах на севере или на самых дальних восточных окраинах. Зато ни один амбициозный политик никогда не отказывался от искушения прервать эту монотонную линию из красного кирпича, превратившуюся в прибежище для влюблённых и бродячих котов, чтобы возвести красивую мраморную арку со своим именем, высеченным золотыми буквами, на память потомкам.

— Осмотрим хотя бы ту часть, что у нас за спиной, — за воротами, — сказал сенатор, зажигая факел и направляясь к заброшенному бастиону.

— Эй, вы двое! Что вы тут делаете с зажжённым факелом? — услышали они возглас в темноте. — Не знаете разве, что строго запрещено зажигать огонь в лесу?

— О Геракл! Стража! — рассердился Аврелий.

Отряд ночной стражи, созданной для охраны Города от злоумышленников и пожаров, обязан был тотчас арестовать любого человека, заподозренного в пиромании.

Патриций невольно стал искать свой перстень с печаткой, при виде которого стража тотчас рассыпалась бы в извинениях.

— О боги, я оставил его дома, в спальне! — с огорчением обнаружил он.

Стража обычно действовала быстро и решительно, и прежде чем разберутся, кто он такой, сенатора могли продержать в караулке несколько часов, а то и дней.

Внезапно Кастор по-дружески обнял Аврелия за плечи.

— Прости нас, офицер, мы сейчас же погасим свет! — заверил он каким-то игривым тоном, который не понравился сенатору.

— Хм… Не моё дело, конечно, читать морали… Я бы понял, если речь шла о мальчике, но это же взрослый мужчина и, наверное, даже римский гражданин! — с явным неодобрением заметил страж.

— Но он совершеннолетний. И закон не нарушает, — улыбнулся Кастор и, подойдя ближе, что-то шепнул ему на ухо. Аврелий, слишком удивлённый, чтобы как-то реагировать, попытался услышать, о чём идёт речь, спрашивая себя, не лучше ли провести несколько ночей за решёткой, чем прибегать к сомнительным уловкам.

— Ну, в таком случае… Главное, чтобы он не потребовал поменяться ролями! — засмеялись стражники, удаляясь.

— Всё в порядке! — сказал грек, возвращаясь к Аврелию.

— Что ты ему сказал? — недовольно спросил патриций.

— Правду, патрон, — ответил Кастор. — То есть что ты — могущественный сенатор. Конечно, пришлось добавить некоторые вымышленные подробности, чтобы оправдать твоё пребывание в таком тёмном и глухом месте.

— Ты хочешь сказать, что… — с возмущением заговорил Аврелий, но Кастор тотчас прервал его:

— Ну чего ты волнуешься, хозяин! Со времён Тиберия ещё никого не изгоняли из курии за пассивный гомосексуализм!

Патриций схватился за голову: он уже представил себе, как сенаторы будут публично высмеивать отвратительного извращенца, позорящего своим пороком высокое римское собрание!

И Лентуллий теперь наверняка добьется своего. Этот старый ханжа до сих пор злится на Аврелия за интрижку со своей женой и, конечно же, воспользуется случаем: произнесет очередную суровую речь в сенате, обвинив недруга в мягкотелости, несовместимой с суровой мужественностью настоящих римлян. До сих пор подобные обвинения Лентуллия лишь сотрясали воздух, но теперь их будут повторять на каждом углу…

— Негодяй, другого ты ничего не мог придумать?! — вскипел взбешённый сенатор, не сомневаясь, что Кастор сделал это нарочно. — Не мог, что ли, сказать ему, что за женщину был ты? Ты вольноотпущенник, о боги, и никто не увидел бы в этом ничего дурного!

Действительно, в Риме вызывали скандал не столько сексуальные отношения мужчин, сколько роль, которую выполнял в этом тандеме римский гражданин: за пассивное подчинение чужим желаниям он рисковал подвергнуться остракизму.

— Патрон, было бы несправедливо подвергать опасности мою репутацию! — с ангельским видом возразил Кастор. — Да ты не волнуйся, я не открыл им твоё имя. Я назвал твоего коллегу.

— Ну слава богу, — с облегчением вздохнул Аврелий. — И кто же этот несчастный?

— Лентуллий, разумеется, — усмехнулся Кастор.

Вести поиски без факела было очень неудобно, но, хотя стража давно удалилась, Аврелий не желал рисковать. При повторной встрече их уж наверняка арестуют, а после выяснения личности, благодаря коварной проделке Кастора, сенатору придётся навсегда распрощаться с очаровательными матронами и прелестными гетерами.

— Бесполезно, патрон, в такой темноте мы ничего не найдём, — вздохнул грек, присаживаясь на рухнувший когда-то карниз. — Лучше дождаться рассвета и вернуться сюда с подмогой.

Аврелий согласился. С вершины Квиринальско-го холма уже виднелась на востоке заря.

— Ладно, идём домой, — с огорчением проворчал он и стал спускаться по крутому откосу.

Сделав несколько шагов, сенатор неожиданно споткнулся. Помехой оказался не камень и не корни, а нечто мягкое. Протянув руку, он нащупал шерстяную стёганую ткань.

— Зажги факел! — прошептал он и глубоко вздохнул, готовясь увидеть то, что ожидал.

И ещё прежде, чем пламя осветило кустарник, Аврелий узнал в полумраке одну из рукавиц, которые Парис выдавал домашней прислуге. Рядом с ней лежало бездыханное тело…

XVI ЗА ЧЕТЫРЕ ДНЯ ДО ФЕВРАЛЬСКИХ НОН[65]

XVI

ЗА ЧЕТЫРЕ ДНЯ ДО ФЕВРАЛЬСКИХ НОН[65]

На этот раз рабы не плакали: в скорбном молчании они стояли в комнате, где врачеватель Ип-паркий осматривал останки их несчастного товарища.

— Ты закончил? — спросил Аврелий медика и отвёл его в сторону.

— Резаная рана, удар нанесён сзади правой рукой или спереди, если нападавший был левшой. Нож был очень острый и вошёл в тело, словно во влажную землю, перерезав артерию, — стал объяснять Иппаркий. — Парнишка умер мгновенно, не страдая. Чтобы нанести такой удар, не требовалось большого усилия. Это мог бы сделать даже ребёнок.

«Или женщина», — мрачно подумал Аврелий.

Собирая инструменты, врачеватель шепнул сенатору:

— Перед самой смертью у него был половой акт. На его тунике имеются следы спермы.

Сенатор знаком велел Кастору подойти и приказал:

— Возьми Париса и посмотрите, нет ли где-нибудь в доме испачканной в земле или крови одежды.

Вскоре оба вольноотпущенника вернулись и с облегчением сообщили, что ничего не нашли.

Когда Иппаркий ушёл, в огромном домусе воцарилась полнейшая тишина.

Расстроенные слуги собрались в перистиле. Филлида и Нефер испуганно смотрели на тело юноши, с которым ещё вчера смеялись и шутили.

Фабеллий бормотал со слезами на глазах:

— Если бы я не уснул…

— Такой красивый молодой человек! — покачал головой Азель и приобнял своего юного помощника Ганимеда.

Тимон и Полидор тоже были очень расстроены, а Иберина, надеявшаяся составить с флейтистом хороший дуэт, рыдала навзрыд.

Аврелий, склонившись над гробом, услышал, как кто-то тихо произнёс:

— Думаете, он так уж переживает? Для него это всего лишь раб.

Сенатору даже не надо было оборачиваться, чтобы понять, кто это сказал, — это наверняка была Делия.

Вся огромная семья смотрела на хозяина, словно ожидая от него какого-то решительного поступка. Патриций медленно прошёл в атриум и поднял руку над священным алтарём ларов, богов-хранителей семьи Аврелиев.

— Кто-то в этом городе, — сказал он, — покусился на одного из моих рабов, думая, что может безнаказанно навредить мне, моей семье, моим людям. Клянусь вам на алтаре этого дома и моей честью римского гражданина, что любой ценой и любыми способами найду этого человека и накажу его за преступление. И если — да не допустят этого боги! — если только узнаю, что преступник находится среди нас, то клянусь, что использую своё право даровать жизнь или обрекать на смерть любого члена своей семьи. Осужу его сам и позволю вам свершить возмездие!

Кастор и Парис подошли и встали рядом с ним:

— Мы с тобой, хозяин.

Тогда один за другим, подтверждая обет верности, перед Аврелием прошли все его рабы.

Аврелий внимательно смотрел каждому в глаза — кто из них лжет?

Похороны были грандиозными и торжественными, какие ещё никогда не устраивались для раба. Под жалостливые причитания плакальщиц Аврелий, пройдя во главе кортежа, поставил урну с прахом бедного Модеста в нишу большого семейного мавзолея в конце улицы, носившей имя его рода.

Там прах юноши оказался рядом с прахом предков — консулов, сенаторов и многих поколений слуг, столь же преданных хозяевам в могиле, как и в стенах большого домуса на Виминальском холме.

Вечером сенатор позвал своего секретаря в библиотеку для важного разговора.

— Возьми любые деньги, сколько понадобится, Кастор. Плати, подкупай, угрожай, шантажируй, делай всё что угодно, но найди мне свидетелей, которые смогут рассказать о каждом шаге Модеста с того момента, как он вышел из домуса, до того, как был убит! — приказал он.

Кастор слушал Аврелия, но видно было, что он не слишком уверен в пользе этих действий.

— Немедленно допроси всех домашних. Я хочу точно знать, что делал юноша перед тем, как уйти, какие работы выполнял и с кем говорил.