— Ты здесь, Публий? — входя, спросила Аф-родизия. — Наконец-то у меня есть свободная минутка. Кармиана слишком устаёт в своём положении, так что приходится работать и за неё.

— Расскажи мне, пожалуйста, что тебе известно о Лупии. Ты ведь лучше всех знала его, — попросил патриций.

— Была бы только рада никогда его не знать… Меня тошнило, когда он заставлял меня спать с ним. Очень жестокий был человек, — сказала служанка.

— Хуже Сарпедония? — удивился Аврелий.

— Не знаю. Зависит от того, как он обойдётся с Кармианой.

— А чего ты опасаешься?

— Сарпедоний ненавидит Нерия, но вынужден отдать ему Кармиану, потому что у того договор с хозяином бани. Боюсь, что он всё же найдёт способ отнять ребёнка. К счастью, роды ещё нескоро.

— А иначе? — спросил Аврелий, нахмурившись.

— Родись ребёнок сейчас, он станет рабом Сарпедония, который сможет сделать с ним всё, что захочет… Вот почему я стараюсь, чтобы она не очень уставала, и отправила её подышать воздухом.

— Ты очень добра, Афродизия! — с восхищением заметил патриций.

— Это все знают. Только никто никогда не говорил мне, что я красива. Да и кто мог бы сказать такое? — с горькой улыбкой ответила женщина.

Аврелий промолчал, почувствовав неловкость: отвечать ей неправдой было бессмысленно. Афродизия… отчего прилипло к ней это имя, столь схожее с именем богини любви и звучавшее насмешкой?

Рабыня принесла чёрный хлеб и миску холодного бульона — разогреть его было не на чем. Они спустились в подвал и зажгли светильник.

— Ты странный человек, Публий, и не похож на других рабов. Знаешь столько интересного, но порой мне кажется, не ведаешь самых простых и очевидных вещей, вот когда спросил меня, например, кто хуже — Лупий или Сарпедоний, — сказала Афродизия, опускаясь на землю, чтобы поесть.

— А почему? — удивился патриций.

— Я была его верна[69], родилась в его доме. Он купил мою мать за четыре acca. Бедная женщина была некрасива, как и я. Перед смертью она сказала мне, что Лупий… Не была уверена, но думала, что он…

Аврелий похолодел: возможно ли, чтобы этот человек годами насиловал собственную дочь? Да, заключил он, возможно. Ведь даже в приличных домах молодые римские граждане, развлекаясь со служанками, притворяются, будто не знают, что те могут быть их сводными сёстрами.

— Он бил меня, оскорблял, не позволял иметь детей. Первый родился живым, представляешь? Но не выжил, в первую же ночь на улице… Я нашла его утром замёрзшим в навозной яме, куда его выбросил Лупий. Второй родился мёртвым, и, наверное, так было лучше.

Потрясенный патриций только покачал головой: сколько трагедий, сколько страданий скрыто за кулисами того величественного мраморного театра, где великие римляне играют свою роль властителей мира.

— Я никогда никому не говорила об этом, Публий, но чувствую, что тебе можно доверять. Даже в лохмотьях ты не кажешься нашей ровней. Твои волосы, например… чёрные, коротко и красиво пострижены… А ещё в первые дни щёки у тебя были гладкие, каку человека, который бреется каждый день. Твой хозяин был очень добр. Наверное, ты чем-то крепко досадил ему, раз он отправил тебя сюда, но вскоре вернёт обратно, вот увидишь…

Аврелий опустил голову. Обманывая Афроди-зию, он чувствовал себя подлецом, недостойным слушать её откровения.

— На твоих руках нет ни мозолей, ни ссадин… это руки господина, — продолжала она, беря их в свои ладони. — Посмотри на мои, они грубые, потрескавшиеся, грязные… А ведь мне так хотелось бы позаботиться о них! Знаешь, иногда я фантазирую, представляю себя служанкой в какой-нибудь богатой семье, которая живёт в красивом доме с мозаичными полами и раскрашенными колоннами и спит в чистой комнате, без блох в матрасе. Ах, я трудилась бы как заведённая, чтобы там всё было в порядке! И хозяин, проходя однажды мимо, заметил бы меня и сказал бы: «Ты большая молодчина, Афродизия!»

Слушая эти мечты, Аврелий ощутил, как комок подступает к горлу. Бедная женщина мечтала не о свободе, не о богатстве. Не в силах представить себе счастливую судьбу, она хотела только одного — не такого скотского рабства.

— Может быть, когда-нибудь кто-то купит тебя, — попытался он хоть как-то утешить её.

— Да не может этого быть. В красивых домах хотят иметь красивых служанок. А такую, как я, разве можно показать гостям?

— Не придумывай! Если тебя хорошо одеть и как следует причесать… — попытался возразить патриций.

— Но лицо мне не изменить, Публий! — сердито произнесла Афродизия, и тут чей-то взволнованный голос позвал их: «Скорее сюда! У Кармиа-ны начались схватки!»

Это было тяжёлым испытанием, но они справились. Аврелий счастливо улыбался, гладя на молодую мать, лежавшую на соломенном тюфяке со своим малышом. За всю жизнь, в которой было столько самых разных событий и приключений, он впервые помог ребёнку появиться на свет.

— Я назову его Публием, как тебя! — сказала Кармиана, гладя новорождённого по головке, и Аврелий на мгновение отвёл взгляд.

Другой ребёнок двадцать лет назад получил такое же имя, родившись в богатом доме, в окружении врачей и акушерок, но этого оказалось недостаточно, чтобы спасти его.

— Вот и отлично: у меня появился ещё один маленький раб! — воскликнул Сарпедоний, распахивая дверь.

Боги небесные, вздрогнул патриций, он совсем позабыл про эту мерзкую скотину!

— Оставь его, хозяин. Нерий будет работать и заплатит тебе за обоих! — взмолилась Афроди-зия, хватая его за тунику.

— И речи быть не может! Этому наглому вольноотпущеннику нужно преподать урок. Его контракт с владельцем бани вынуждает меня отдать ему свиноматку, но поросёнок останется у меня, и я сделаю с ним всё, что захочу, — сказал он, грозно нависнув над матрасом, где лежала Карми-ана с младенцем.

— Не отнимай его, прошу тебя! Нерий заплатит тебе!

— Даже сто сестерциев не заменят мне этого удовольствия! — возразил Сарпедоний и выхватил из рук Кармианы завёрнутого в лохмотья ребёнка. — Он уговорил владельца, и тот согласился продать ему тебя, а я должен молча терпеть это? Ничего, зато теперь получит! Его ждёт сюрприз, когда вернётся! — ухмыльнулся управляющий и унёс ребёнка.

Кармиана закричала как безумная, когда поняла, что он собирается с ним сделать, и Афродизии пришлось удерживать её изо всех сил, пока она металась в отчаянии, едва не сходя от горя с ума. Аврелий взглянул на них, молча вышел из дома и решительно направился следом за Сарпедонием в ночной мрак.

Тот торопливо шагал к подножию Эсквилинско-го холма. В этой части города не было освещения, и даже строений становилось всё меньше — эти невозделанные земли богачи превратили в места для приятных прогулок с друзьями и красивыми матронами.

Каким далёким показался теперь этот мир — его мир — сенатору Публию Аврелию Стацию…

Вдруг он с тревогой всмотрелся во тьму: задумавшись, он потерял из виду Сарпедония и, растерявшись, стал оглядываться.

Он думал напасть на него у навозной кучи прежде, чем тот оставит там ребёнка, но сейчас решил, что, как только найдёт, сразу же, не теряя времени, расправится с негодяем, иначе опять упустит, — где уж тут думать об осторожности.

— Вот он! — сказал он себе, заметив наконец тень, и все его мускулы напряглись, как у ночного хищника, готовящегося напасть на жертву.

Прыжок — и вот он уже на нём. Резкий удар в шею, и Сарпедоний валится на землю. Аврелий с волнением обшаривает его, ищет ребёнка и вдруг понимает, что того нет! В те немногие мгновения, когда он потерял его из виду, этот изверг успел избавиться от свёртка!

Сарпедоний приподнялся и изготовился к нападению. Гнев, а не разум руководили патрицием в эту минуту, и что проку было от долгих лет изучения мудрых книг, призывавших владеть эмоциями. Его крепко сжатые кулаки наносили удар за ударом, превращая лицо противника в кровавое месиво. Затем Аврелий схватил врага за горло, а коленями со всей силы надавил на согнутые локти, пока не услышал отвратительный хруст костей. Сарпедоний заорал как безумный, взмолился Гефесту и всем богам Аида, готовым принять его.

Аврелий бросил негодяя и скорее кинулся к навозной куче в надежде оказаться там раньше, чем ночной холод и стаи голодных крыс успеют расправиться с младенцем. В ночной темноте он стал на ощупь копаться в грязи и вскоре обнаружил два окоченевших тельца: нескольких часов хватило, чтобы погасить жизнь несчастных детей какой-нибудь жалкой проститутки или, может, какой-то матроны, слишком занятой, чтобы воспитывать ещё одного отпрыска.

После долгих и безуспешных поисков патриций в отчаянии опустился на землю, обхватив голову руками. Всё оказалось напрасно… Но нет! Он вдруг услышал детский плач, донёсшийся откуда-то слева. Он вскочил и бросился на звук: ребёнок Карми-аны лежал в куче мусора ещё живой!

XX ЗА ВОСЕМЬ ДНЕЙ ДО ФЕВРАЛЬСКИХ ИД

XX

ЗА ВОСЕМЬ ДНЕЙ ДО ФЕВРАЛЬСКИХ ИД

— Кастор! Проснись, проклятый соня! — закричал сенатор, влетая в комнату к своему секретарю.

В ответ раздался писклявый возглас, и в коридор, словно мышка от кошки, шмыгнула перепуганная Туция.

— Воры! — во всё горло заорал Кастор, увидев страшного обликом незнакомца.

— Замолчи, придурок. Это я, Аврелий!

— Нундины только начались, выходит, ты должен мне золотой! — мгновенно вспомнил грек, просыпаясь. — Эй, а это ещё что такое?