Вот уже двадцать лет, как в домусе никто не слышал плача новорождённого. Секретарь в изумлении посмотрел на морщинистое лицо младенца и воскликнул:

— Быстро! Нужно согреть его, пока не умер от холода!

Через минуту весь дом пришёл в невероятное движение: служанки по очереди укачивали ребёнка, поили козьим молоком, пели колыбельные, обтирали влажным полотенцем, отмывая кровь роженицы и нечистоты свалки.

И только убедившись, что младенец в безопасности — в заботливых женских руках, Аврелий вышел из полутьмы на свет факела.

— О Плутон и все боги подземного царства, во что ты превратился! — в невероятном изумлении воскликнул Кастор.

Взяв светильник, Аврелий подошёл к большому медному зеркалу и посмотрелся в него. Красноватая поверхность отразила заросшее щетиной лицо бездомного с грязными волосами, глубоким шрамом на губе и безумным взглядом.

«Я дома…» — единственное, что он подумал, и рухнул на постель.

Сенатор спал всю оставшуюся ночь и всё утро. Потом провёл целый час в судаториуме[70], наслаждаясь горячим паром, с шипением поднимавшимся от камней, которые слуги поливали водой. Затем долго лежал в тёплой ванне, и банщики несколько раз осыпали его песком, соскребая тот стригалём[71] вместе с грязью и сажей, скопившимися за время пребывания в этой поистине адской котельной.

Сияя чистотой, посвежевший Аврелий улёгся, наконец, на триклиний, откинувшись на мягкие подушки, и приказал подавать ужин.

— Устрицы с Лукринского озера, — возвестил главный повар Ортензий, впуская рабов-триклинариев с подносами морепродуктов. — Их только что доставили из Кампании! А также свиные отбивные с укропом, печень откормленной финиками утки, жаркое с луком в винном соусе.

Патриций растерянно осмотрелся, медленно, растягивая удовольствие, жуя жирную устрицу. Здесь, в гостиной, расписанной фресками с изображениями Венеры и Марса, под тёплым одеялом, рядом с полным блюдом свежайших устриц, мрачный притон Сарпедония представился ему каким-то далёким, немыслимым кошмаром.

Однако хватило блеснувшего лезвия ножа, которым Теренций церемонно нарезал жаркое, как он снова вернулся к жестокой реальности: игра не закончена, убийца свободно, как ни в чём не бывало разгуливает по улицам Рима, готовый разить невинных жертв снова и снова…

На следующую ночь никому не удалось уснуть: маленький Публий плакал до самого утра, и не помогали ни керамический сосуд с соской, полный козьего молока, ни погремушки из слоновой кости, которыми служанки пытались развлечь его.

— Это хороший знак, значит, здоров. Однако ему нужна мать, — заключил врачеватель Иппар-кий, внимательно осмотрев ребёнка.

Уже под вечер Аврелий уложил измученного младенца на подушку из лебяжьего пуха и поместил в большую ивовую корзинку вместе с соской, погремушками, а также множеством пелёнок из мягкой шерсти и белоснежного льна. Добавил кусок грязной ткани, в которую тот был завёрнут после рождения, и, наконец, спрятал под подушку мешочек с тысячей сестерциев и золотую буллу, какую носили только римские дети, рождённые свободными.

Потом надел старую тунику, поношенный плащ, открытые сандалии, и в таком виде — снова с кольцом на шее — вызвал носильщиков.

Нубийцы быстрым шагом направились со своим странным грузом в Субуру: в роскошном паланкине с закрытыми занавесками ехали новорождённый и его необычный провожатый — аристократ с виду, но с рабским кольцом на шее.

Аврелий приказал остановиться поодаль и стал из-за угла наблюдать за домом Сарпедония. Баня закрывалась, в этот момент её покидали последние посетители: хворые слуги, беспомощные старики, привыкшие в молодости к хорошей жизни, а теперь смирившиеся с жалким существованием. И в толпе этих несчастных он увидел калеку, у которого не хватало двух пальцев на правой руке.

Скапола! Аврелий вздрогнул: это же прямая связь между убийством Лупия и тремя другими. Он уже решился было показаться из-за угла, как вдруг дверь бани распахнулась, и Зосимий вместе с хозяйкой таверны вывел наружу странную фигуру — всю перебинтованную, с примотанными ко всем конечностям лубками. Из-под слоя материи доносились невнятные, шепелявые ругательства, а Зосимий старался увернуться от попыток перевязанного человека влепить ему тумака.

Аврелий невольно улыбнулся, лицезрея результат своей вчерашней беседы с Сарпедонием.

Странная троица направилась в таверну, а Скапола между тем успел скрыться, и когда патриций снова выглянул из-за угла, то уже не увидел его. Тогда он быстро прошёл к бане и тихо постучал в дверь.

— О боги небесные, это ты! — воскликнула Афродизия, зажимая руками рот. — Не надо было приходить! Сарпедоний поднял на ноги половину Субуры и поклялся, что, когда найдёт, заставит тебя самого себя клеймить калёным железом.

Ты сломал ему обе руки, выбил пять зубов и едва не задушил!

— Пусть благодарит богов, что жив остался, — ответил Аврелий.

— Не стой на пороге, а то ещё узнают тебя, — и судомойка втянула его в комнату, прикрыв дверь.

— Я видел одного человека, выходившего из бани, хромоногий, на руке не хватает двух пальцев. Знаешь его? — спросил патриций, спускаясь по лестнице в подвал.

— Сегодня он был у нас, но я не припоминаю, чтобы видела его раньше, — стала объяснять женщина, теперь уже не сомневаясь, что этот странный раб, задающий столько вопросов, появился в котельной не случайно, а с какой-то определённой целью.

— А что слышно о Кармиане?

— Нерий привез договор и выкупил её. Они сняли жильё неподалёку отсюда — две комнатки на первом этаже. Никак не могут прийти в себя после потери ребёнка. Целый день искали его в навозной куче, и напрасно: в такой холод собаки зверски голодные… — сказала она, содрогнувшись.

— Я пришёл попрощаться с тобой, Афродизия. Я закончил работу здесь. Ухожу навсегда.

Женщина кивнула, стараясь скрыть огорчение.

— Как думаешь выжить у Сарпедония? — озабоченно спросил он.

Служанка пожала плечами, не отвечая, подняла светильник, желая последний раз взглянуть на друга, и удивилась, отчего его волосы пахнут мускусом, лицо гладко выбрито и рана на губе заживает.

— Ты выглядишь совсем как господин… — проговорила она, словно сама себе, — не уходи пока, прошу тебя. Они допоздна пробудут в таверне. Давай сыграем в одну игру! — сказала она, нервничая, и глаза её загорелись от возбуждения. — Я притворюсь служанкой важного человека, а ты — хозяином. Вот ты идёшь по своему дому и вдруг замечаешь меня. И говоришь: «Тут пыльно, займись, Афродизия. Другие рабыни такие неряшливые!»

Аврелий в волнении стиснул губы: играя свой сумасшедший спектакль, бедняжка слишком приближалась к действительности.

От неё не ускользнуло, однако, его смущение.

— Прости меня, но я опять пустилась в свои глупые фантазии. Просто я никогда не встречала такого человека, как ты, такого воспитанного и…

«Такого отмытого», — мысленно продолжил сенатор, прежде чем она договорила.

— Послушай, если я погашу светильник и ты не будешь видеть меня, можешь ведь притвориться, будто я красива, не так ли? Красивая, изящная женщина! Даже горничная какой-нибудь матроны, — сказала она, быстро задувая лампу. — Ну как, сможешь? И это не грязный подвал, а роскошная комната с арками и мраморными колоннами, кругом статуи, мебель из чёрного дерева и шторы из виссона[72] на дверях.

— И столик из розового дерева, на нём серебряная тренога для светильника, — прошептал Аврелий, начав подробно описывать свою комнату. — И широкое мягкое кресло с подушками, на полу мозаика из порфира и бронзовый канделябр с лампами в виде масок, алебастровая пластина закрывает окно, а потолок украшен лепниной…

— Боги, как хорошо ты умеешь фантазировать! Можно подумать, будто всю жизнь провёл в такой комнате, — проговорила зачарованная Афродизия.

— А на тебе платье из тонкого муслина, в волосы вплетена серебряная цепочка, — продолжал патриций, увлёкшись этой странной игрой.

— А ты выходишь из ванны, и кожа у тебя гладкая и блестящая от оливкового масла, — продолжала она, коснувшись его щёки мозолистой рукой.

Аврелий ощутил прикосновение шершавых пальцев и представил их себе гладкими, смягчёнными молоком ослицы, как у богатой матроны.

— В комнате стоит кровать из терпентинного дерева, на ней стёганое вышитое одеяло, и повсюду тёплые шёлковые подушки, — завершил патриций, опуская обнимавшую его женщину на ложе из веток. — И ты прекрасна, подруга моя, ты прекрасна…

Аврелий тихо прикрыл дверь, чтобы не разбудить судомойку, и быстро прошёл на площадь, где нубийцы дежурили у паланкина.

В нём за закрытыми окнами спокойно спал в своей люльке ребёнок. Аврелий взял корзинку под мышку и направился на улицу, которую указала ему Афродизия.

Окна небольшого флигеля во дворе были закрыты ставнями, но в щели пробивался свет.

Аврелий поставил корзинку возле двери, постучал и скрылся за углом.

Кармиана открыла дверь и посмотрела во двор, но никого не увидела, однако тотчас обнаружила корзинку с ребёнком.

— Нерий, Нерий, смотри, какое чудо! — в волнении закричала она, высоко поднимая корзинку. — Милостивые боги вернули нам Публия!

XXI ЗА СЕМЬ ДНЕЙ ДО ФЕВРАЛЬСКИХ ИД

XXI

ЗА СЕМЬ ДНЕЙ ДО ФЕВРАЛЬСКИХ ИД

— Скапола — убийца? По-твоему, это возможно? — в сомнении покачал головой Кастор.

— Он единственный, кто так или иначе связан со всеми жертвами, — настаивал Аврелий.